Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Мини-блог | Главная | Читать | Отзывы | Песни | Промо-акция  
 

Exodus (Рассказ-Триллер)

Маршрутка завизжала и пошла юзом - курсом на ближайший столб. Задев фарой бетонную ногу, «ГАЗель» дернулась и замерла, накренившись на правый бок, будто корабль после кораблекрушения. «И не куя себе происшествие», - ругнулся водитель, улыбнулся диким оскалом нижней челюсти и, добавив что-то по-грузински или по-армянски, будто подкошенный, упал ничком на руль. - «Пистец, приехали, опь тваю маць». В салоне началось броуновское движение, сопровождаемое топорной руганью. Послышался душераздирающе пронзительный детский плач, Вскоре к этому присоединилось заунывное старческое причитание. Короче, полный набор эмоций.

Я сидел в дальнем углу машины точно по диагонали от столба и, можно сказать, практически не почувствовал удара. Скажу больше, что я проснулся даже не от столкновения, а от вспыхнувшей в салоне паники. Безудержная истерика разбудила меня, разрушила летаргический сон. Заснул-то я крепко – всю прошлую ночь до самого утра мы паковали с женой чемоданы. Точнее, чемодан, заветные двадцать кило – больше нельзя - и легонький пакетик всякой белиберды. Ровно двадцать кило – меньше можно, а больше - ни-ни. За перевесы штрафовали все больше и больше изо дня в день. В принципе, хрен с ними, с деньгами, просто кормить этих уродов не хотелось: они почему-то посчитали, что все авиакатастрофы происходят из-за перевеса, поэтому безудержно громили пассажиров на бабки. Ставки росли, при этом количество поклажи никак не уменьшалось – и, наверное, экономил на свете один только я. Конечно, я бы вообще не летел, но была эта последняя ночь.

Как-то в один миг все забылось – и содержимое чемодана, и весь процесс сборов, и даже зачем я брал каждую вещь. Даже вспомнить аргументы в пользу двух толстых свитеров не мог – зачем они мне. И костюм зачем-то упаковали – ясно, как в солнечный день, что не надену я его по - любому. Единственное, что достоверно запомнил – так это мячик, маленький матерчатый футбольный мяч, который мы вместе с сынишкой гоняли по комнате. Точнее, я гонял, а он бегал вокруг и смеялся воркующим и пронзительным смехом.

До самого утра мы с Танькой решали вселенские проблемы – те, что не смогли решить за годы совместной жизни. Ругались, мирились, собачились до хрипоты и сиплости. Снова целовались и плакались друг другу на прощанье. Потом вновь – обвинения, угрозы, шантаж – и, в который раз, глубокие поцелуи, плавно переходящие в быстрый секс. Я уезжал в «свой» Израиль. Уезжал, потому, что так надо: по идее, просто бежал. Время такое. На дворе стоял десятый год нового тысячелетия, и за десять лет мы все уже по глотку нажрались его достижений. С моей явно нерусской физиономией оставаться было просто опасно – слава богу, хоть сынишка, Тимка, похож на мать – симпатичную блондинку, не только не подурневшую после родов, но и сохранившую девичье обаяние и свежесть. По документам тоже все «оки»– комар носа не подточит. Только его глаза – большие такие, карие, классически безнадежно грустные предательски украшали его славянское лицо. Короче говоря, мне назрела необходимость сваливать. Точнее, так было решено на семейном совете.

В конце концов, в этой стране все может неожиданно поменяться – ведь были же добрые времена. Наверное, это временно, и все устаканится, или, может быть, Танюха созреет, и переберется к нам, в Маале. Это такой городок-спутник нашей столицы, приятный, с красными крышами и яркими цветниками, куда я снова попробую совершить «алию» – восхождение на Землю Обетованную. Говорят, дважды в одну воду не войти – а я вхожу в эту молочную реку, текущую среди медовых берегов. Кабы знать, авось я вернусь – совершу «йериду», то есть «алию» со знаком минус. Всю ночь за ширмой теперь уже пустых, в потому тупых слов и эмоций, я прятал единственный вопрос: а правильно ли делаю? Но жена, весьма далекая от национального вопроса, тут проявила принципиальность – езжай, говорила она мне, пусть лучше «роднинький» живой, хоть и далекий, чем…

Что вдруг стряслось в одурманенной бредом федерации – никто не понимал. С прошлой зимы скинхеды распоясались, и под раздачу попадали уже не только негры и «чурки». Дикторы по телику будто смаковали очередное нападение на синагогу, и каждое судебное заседание подробно освящалось в программе «Время». Но от этого легче не становилось. Вроде бы меня лично ничего не касалось, но люди становились все жестче, озлобленнее, и вновь полились потоком едкие анекдоты. Мне, москвичу по рождению, хотелось закрыть на это глаза, ведь с моими талантами в языке я больше русский, чем эти отморозки, свободно разговаривающие только матом, но, честное слово, кого это теперь волновало. Плюс ко всему возникли проблемы с пропиской – оказалось, что пятнадцать лет назад кто-то что-то неверно оформил, и вот уже полгода, почти забросив работу, я только и делал, что носил в милицию справку за справкой. Подполковник Нигматуллин, начальник паспортного стола, бесцветный круглолицый товарищ, был немногословен и подчеркнуто вежлив, произнося мое отчество – почему-то с еврейским гортанным «р» в середине. Меня сводил с ума этот «мумиеобразный» субъект, и после каждого визита в паспортный стол я подолгу стоял на балконе, пуская сигаретный дым в открытую форточку. Я молчал, нервно сбрасывая пепел, а потом злился на жену, подолгу рассказывая и пересказывая ей свою версию рандеву с луноликим товарищем в погонах.

Ровно в девять на экране телевизора с завидной пунктуальностью появлялся президент. Он снова и снова штурмовал мозги так называемого обывателя бредятиной про многонациональное государство и троекратно возросший ВВП. Вот и теперь он рассказывал о строительстве очередной мечети в очередном заштатном Мухосранске. Я, по привычке раззявив рот, внимал этой ахинее. Там ведь, дескать, образовалась своя местная община и им, разумеется, нужно свое медресе. На полках граждан тем временем появились русско-арабские разговорники. Шутка. Это я пошутил. У нас дома на полках не было ни одного.

А тут еще правой фарой – да с визгом металла, звоном стекла, матерщиной, плачем, шамканьем вставных челюстей и прочим бредом. Я весь день отсыпался перед ночным рейсом – точнее, думал, что отосплюсь. Еще точнее – попробовал отоспаться, но не мог даже и задремать. Напоследок сходил с Тимой в Царицыно – мы долго бродили по аллеям, одетым в багрец и золото. Читал ему Пушкина и Фета, а он слушал, почти ничего не понимая, но проявляя какую-то странную детскую мудрость, поражавшую меня с самого его рождения. Я помнил все царицынчкие аллеи и совершал с сыном экскурсию в собственную бесконечность. Мне почему-то безумно захотелось написать что-то самому – и про багряную осень, и про шелест под ногами, и про прелый запах гниющей листвы.

Почему-то я оказался на трассе совсем один – куда подевались коллеги по аварии, для меня стало полнейшей загадкой. Остался только водитель, судорожно обнимающий руль своей разбитой жестяной телеги. Временами он подавал признаки жизни - причудливый бред выдавал его жизнеспособность. Я совсем потерял счет времени, но поджилками чувствовал, что надо срочно догонять упущенные часы. Мы и так опаздывали – простояли в ночной пробке за МКАД. С какого перепуга образовался предательский затор, для меня так и осталось тайной, но простояли мы порядочное время. Будто эта страна, и так изрядно попортившая мне натянутые нервы, не хотела уступать меня другой, впрочем, тоже живущей в жанре трагедии и фарса. Назойливая реклама, нависающая над шоссе массивным металлом и пестрым пластиком, пронзительно счастливыми детскими лицами врывалась в мое и так изодранное в клочья сердце.

Распахнулся чемодан. Хлопнула и раскрылась как удивленная челюсть водителя крышка – и все тряпки посыпались в грязь у обочины дороги. Я начал собирать шмотки, но совершенно безрезультатно. Тряпки мгновенно превратились в один большой ком тряпья. Конечно, по сравнению со всем остальным это мелочи, в конце концов, пару моих старых трусов, оставленных еще в прошлом веке, родители на антресолях всегда найдут. Только мячик, мягкий футбольный мячик, остался в моих руках таким же, каким я забирал его не память, пахнущим домом и руками моего ребенка.

Они изрядно постарели, мои родичи, но еще держатся, молодцы, крепыши мои родные, и даже мое решение об очередной миграции приняли весьма трезвым рассудком. Только вот я сам порядком сдал и даже сороковник свой отметил без энтузиазма, можно сказать, в трауре. Мне так не хотелось перешагивать этот рубеж, и я реально пробовал зубами ухватиться за год тридцать девятый и из последних сил держаться за него, как ни отдирала от прошлого жизнь и ни тянула в пятый десяток.

Трасса опустела, только очень редкие тачки, посигналив дальним светом, неслись мимо в сторону аэропорта. Вскоре не стало и их – дорога умерла и только луна, похожая прожектор, направляла струю холодного неонового света на попавшую в ДТП маршрутку. Я вновь задался вопросом, куда же делись мои спутники, и не мог ничего понять. Все дальше я уходил от места аварии, и поначалу мне показалось, что я иду вперед, вдоль магистрали, но дорога вдруг оказалась за спиной, а над головой шелестел лес - сухие листья от порыва холодного ветра, пропитанного склизкой влагой, падали мне на плечи, облепляя меня, будто саван.

Я споткнулся, пропахал носом черную лепеху конского навоза, смешанного с грязью, но довольно быстро встал и стал отряхиваться, будто это могло бы мне помочь. Я оказался прямо рядом с покосившимся забором одиноко стоящего дома. Окна были слабо освещены изнутри, а, может быть, мне просто показалось. Луна, этот огромный светодиод, струил холодный бледно-лимонный цилиндр света в окна покосившегося строения. Снова налетел порыв ветра и смел со старых берез стаю ворон. Те заорали на всю округу, матерясь на природу. Мне показалось, что я оказался в русской народной сказке, вроде как в рисованном советском мультике. Вся атрибутика налицо – дом Бабы Яги, стаи воронья, холодная подлая луна поперек черного тяжелого неба.

Дверца калитки показалась запертой – но едва я попробовал поднажать на нее, чтобы войти в сад, то просто обнаружил ее в руках. Осторожно, чтобы не разбудить обитателей, я протиснулся в сад, не столько ежась от холода, сколько пытаясь вытеснить как можно меньше чужого пространства. Спиной-спиной, вдоль забора, избегая лунного света, перемещался вдоль забора по периметру. Я почти обошел вокруг дома, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки жизни в нем – по крайней мере, свет ночника, огонь в печи или фитилек лучинки, на худой конец, но все тщетно. Зато вдруг позвоночником почувствовал что-то мягкое, похожее на плюшевую игрушку, при этом издающее тихий, почти человеческий стон.

Так оно и было – внезапно тяжелая туча сползла с луны, и я увидел средних размеров плюшевого слона с большим, даже несоразмерным хоботом. У детских игрушек частенько искажены пропорции – вот и у этого хоботообразного были короткие ноги в виде тамтамов и огромные уши, за которые он был прибит к деревянному забору большими гвоздями. Силуэт бедного животного был мне отчетливо виден, хотя освещения все-таки не хватало, и мне был непонятен цвет бедняги. Естественно, он не был серым – доселе я не встречал ни одной плюшевой или пластмассовой игрушки реального цвета, по умолчанию, говоря компьютерным языком. Я отшатнулся назад от слона Баскервилей, и моя пятая точка оказалась на мягкой, будто специально вспаханной для меня, грядке.

Я окинул взглядом забор – передо мной открылась стена плача. Она вся была увешана зверьем, весь плюшевый зоопарк был в буквальном смысле «пригвозжен» к деревянным доскам. Ощущение, что животные хором в унисон издают страдальческий стон, и их искаженные страданием мордочки вызвали во мне чудовищную печаль. Поднявшись, я проследовал вдоль и подходил буквально к каждому, пытаясь вглядеться в глаза и сказать слова утешения. Звери смотрели на меня пронзительно большими зрачками. Большой заяц с ушами величиной с огромные лопухи поглядывал на меня исподлобья, причмокивая двумя огромными резцами. Слезы катились у него из глаз, и он протянул ко мне свои лапки. Грызун промок насквозь от беспрерывно моросящего дождя, шерсть его спуталась и заиндевела от холода. Но, как только я попытался снять его со стены, болевая судорога пронзила беднягу, и мне показалось, как кровь полилась из раны на груди – в том месте, где он был прибит к забору большим длинным гвоздем. Я снова отшатнулся и попятился назад.

Моя спина уткнулась в чьи-то руки и, как только я решился сделать поворот на сто восемьдесят градусов, чтобы увидеть перед собой очередного зверя, молния ударила в громоотвод, вспыхнув над кровлей избы горячим сине-желтым пламенем. Я отпрянул в обратную сторону, пьяный от сумбура впечатлений. Передо мной стоял крепенький старикашка, похожий на Распутина, в монашеской рясе, только вместо креста на груди у него болтался маленький предмет, похожий на мобильный телефон-раскладушку. Аппарат и впрямь отозвался рингтоном – собачим вальсом. Старик отключил мелодию, по-видимому, сбросив звонок. В какой-то момент меня это позабавило, и даже авария, утрата всех вещей и, главное, чудовищная стена распятых существ показались мне забавным приключением.

Хозяин пригласил в дом, пообещав, что обязательно расспросит меня, как я оказался в такой глуши и грязи, но прежде предоставит мне кров в жуткую ночь. Я спросил его, чем же эта ночь такая жуткая, ведь он находился весь вечер дома, и ничто не причинило ему в эту ночь ни беды, ни ущерба. Любопытство, как говорится, не порок, но все мои попытки все-таки выяснить, где я нахожусь и далеко ли до автострады, оканчивались молчанием. Я все еще тешил себя надеждой, что еще успею на самолет. Конечно, спасибо хозяину этого чудесного жилища за гостеприимство, баню, чистые вещи и белоснежные накрахмаленные простыни, но я вовсе не за этим обратился к нему. К тому же, мне нечем расплатиться за ночлег. Все сбережения оставил Татьяне с Тимкой – Тимке скоро в детский садик, надо чем-то платить, И я посчитал, что хотя бы на полгода запаса в сберкассе должно хватить. Я оставил себе бордовую пятисотку – так, на всякий случай, перекусить в аэропорту. А, может быть, просто на память. Уж во всяком случае, я вовсе не рассчитывал нигде задерживаться.

Между нами установилась только односторонняя связь – я его слышал, а он меня – нет. Мне все казалось в нем страшным и угнетающим. Впрочем, как только я закрыл глаза и погрузился в сон, передо мной опять встал образ старца «Распутина» - та же толстая, пахнущая тяжелой материей и потом ткань рясы, черные как смоль с обильной проседью волосы, орлиные с фальшивой добротой глаза. И та же добрая, вызывающая то спокойствие, то трепет, то ужас улыбка. Снова заиграл собачий вальс – на этот раз он принял вызов. Оказалось, он разговаривал одними мыслями – просто молчал, но было видно, как напрягается от мыслей череп, и морщины на лбу наливаются размышлениями. Самое странное во всем этом, что там, на другом конце невидимой линии, его понимают, и я ощутил, что весь этот разговор неумолимо касается меня.

Я проснулся от слепящего солнечного света. Листья с деревьев почти облетели, воздух был наполнен пронзительной морозной свежестью – я вдохнул в себя порцию воздуха и ощутил в ноздрях колкий мороз. Мне показалось, что я совершенно свободен – надо мной синее небо, морозное, холодное, но наполненное ярким солнечным светом. Сон был замечательным – можно сказать, что впервые за много десятилетий я замечательно выспался. Выспался так, как доселе не высыпался за всю свою жизнь, возможно, пожалуй, кроме самых первых бездумных лет. Едва ли это была не лучшая ночь в моей жизни – если бы не одно обстоятельство: мне снилось, что меня превратили в огромное плюшевое создание с зелеными глазами, пушистым мягким туловищем, мягкими же лапами и длинным хвостом. Я мысленно, будто печатал посты в чате, пропечатывал в извилинах произошедшее за ночь. Попытался взмахнуть руками, но почувствовал, что не могу этого сделать. С ногами была та же беда – я весь оказался прибит к злосчастной стене, даже хвост был пронзен тонким длинным гвоздем, и никакого шанса оторваться не было.

Мне было странно, что я так замечательно вижу себя со стороны, и даже цвет глаз стал мне известен. Собственного говоря, что меня и расстроило в первую очередь. А уж потом все остальное – новый мой облик меня никак не устраивал, я уж не говорю о том, что свобода действий была не просто ограничена, а полностью отсутствовала.

Хозяина уже не было – я увидел большой амбарный замок на двери. Но окна не были заколочены, стало быть, подумал я, он должен вернуться. Впрочем, мой рот не открывался, а, значит, я никак, никаким макаром не смогу молить его об освобождении. Я хотел оглянуться или хотя бы посмотреть на своих соседей, узнать, где мои ночные приятели – слон и заяц, но голова поворачивалась с трудом, доставляя нестерпимую боль. Странно, что, став плюшевым, да еще прикованным к деревянному забору, практически распятым за неизвестное преступление, я сохранил предельную ясность ума и трезвую память. По крайней мере, не хуже, чем в прежнем обличье. Надо мной пролетел лайнер, уносясь в безбрежную небесную даль. Еле выдерживая мучительные страдания, я задирал голову как можно выше, чтобы взглядом проводить самолет в далекую страну, точку назначения. Передо мной прошли картины прошлого, настоящего, будущего: моя семья, родители, даже теща. Уж не хоронят ли они меня – родня проследовала мимо по очереди, один за другим, будто провожая в последний путь.

Рейс был безнадежно пропущен, но я подумал, что во всем надо искать положительные моменты. В конце концов, я маленькое незаметное существо, и легко проберусь на борт лайнера. Мне бы только оторваться от земли, то есть от этого забора, вытащить жестокие гвозди, ведь я был реально скован по рукам и ногам. С одной стороны - надо очень захотеть, и тогда я стану свободен. Захотеть до мурашек, так чтобы желание наполнило энергией мышцы, бешеным напором разорвало путы, оковы - как хотите, называйте. Все это правильно, конечно, но, с другой стороны, я же не один такой, желающий свободы, чем я лучше других несчастных, своих соседей, ежей да медведей? Почему со мной вдруг должно произойти чудо? Меня затрясло от желания и - странное дело – гвозди со свистом выпали, и я шмякнулся на землю, в очередной раз пятой точкой. Да тут еще хвост проклятый, едва не сломал его – даром, что плюшевый. Но по любому – что-то он не досмотрел, «Распутин».

Вороны снова загавкали, кружа в небе над голыми деревьями. Эксгибиционизм природы тяжело на меня подействовал, и мне первый раз в жизни осень показалась неимоверной пошлостью. На меня уставилось два десятка разноцветных пуговок – зоопарк смотрел, завидуя освобождению. «Почему они не могут последовать моему примеру?», - подумал я. – «Наверное, они просто не пропустили свой рейс». Я отряхнулся и выскользнул со двора странного дома. Вокруг меня простирались поля, заброшенные деревни – пустота, совсем не свойственная этой местности, ведь я был совсем недалеко от столицы. Несмотря на то, что я потерял человеческий облик, способность не только мыслить, но и ориентироваться в пространстве, многократно усилилась. Я анализировал происходящее с возросшим КПД.

Холодное солнце подтягивалось к зениту. Я услышал далекий гул дороги и, приняв единственно удобную позу – на четырех – быстро добрался до шоссе. Да, действительно, соображал я замечательно, и отметил про себя, что бежать на четырех плюшевых лапах гораздо быстрее и комфортнее, чем на своих двоих, к тому же испытывая постоянные боли от плоскостопия. Понять, где Москва, а где аэропорт даже для плюшевого создания не составило никакого труда. Удивлению моему не было предела, когда с прежней легкостью я составил буквы в слова, а их прежний смысл стал для меня таким же ясным, как и до этой таинственной ночи. Что еще вспомнил я – свою квартиру, Таньку и маленького Тему, для которого я теперь не отец – а плюшевая игрушка с израненными конечностями и мокрой шерстью, пропитанной гарью и дорожной грязью. Но меня незримой нитью снова потянуло к ним. Мне захотелось скорее рассказать о произошедшем. Попросить жену позвонить домой, в далекую страну, и рассказать родителям, что я не приеду. И мячик – я потерял его в черном ночном перелеске.

Одно мне было понятно, что ни скинхеды, ни прочая нечисть, ни правительство с президентом во главе мне уже ничего не сделают. Но, что самое странное, никакого желания понять, как и каким образом произошло странное превращение, у меня не было. Я просто общался сам с собой короткими фразами эсемесок, давая себе мысленные команды и тут же выполняя их. Так я добрался до своей московской квартиры. Я подумал: ничего страшного нет, если я полечу в багажном отделении, спрячусь там – ведь я теперь маленький и игрушечный. Вряд ли кто меня заметит, тем более, что билет и паспорт все равно потеряны. Конечно, сохрани я прежний облик, можно было бы попробовать объяснить произошедшее со мной, даже уломать таможню пустить меня на трап, но это был тот самый случай, когда ни уши, ни лапы, ни хвост не являлись документами.

Как я вошел в квартиру – это, пожалуй, единственное, что остается загадкой и по сей день: нет, я не потерял ключи, как и все остальное, я их просто не взял, ведь в ближайшее время и не думал возвращаться. Я прошелся по пустой квартире , еще сохранившей запах позавчерашних событий и борща, насыщенного, наваренного тещиного борща. Подошел к своему письменному столу и увидел на нем неоконченное стихотворение. Еще один казус – неудержимое и категорическое желание исправить последнюю строчку и дописать еще один катрен. Рифмы безудержно лезли в мою плюшевую голову, и лавры Пушкина как никогда встревожили меня. Но что-то править в тексте я не решился.

Вдруг я услышал шум поднимающегося лифта – все, что я успел, залезть на кресло, а по нему к книжной полке, чтобы вытащить оттуда томик «Мастера и Маргариты» - я думаю, вам понятно, почему. Мне это удалось, хотя не без ущерба для собственных же вещей. Два стаканчика с гербами Лондона и Парижа, сувениры из былых моих вояжей, упали на пол и разбились на мелкие осколки. В этот же момент я услышал, как ключ поворачивается в замочной скважине. Это были Танька с Темой – странно, она ведь собиралась уехать к маме. Я помню, она много раз повторяла мне, что, кроме меня, ее в этой квартире ничего не держит. Она встала посреди комнаты, долго и безмолвно оглядывая пространство вокруг. Тут я впервые ощутил, что мое новое состояние позволяет мне читать чужие мысли и, быть может, только сейчас я почувствовал безудержную, но такую нелепую тоску, которая овладела женой. Тимка заметил меня, улыбнулся белозубой улыбкой – он узнал меня. Я понял, он действительно узнал меня. Он пристально и беззвучно смотрел за уголок кресла, за которое я спрятался, дрожа от страха и холода, и при этом сжимая в лапах томик Булгакова.

Танька вспомнила, что не заперла входную дверь. Я опрометью кинулся в сужающийся проем и, едва раздался заключительный стук двери, выскочил наружу. Отдышавшись между этажами, я вдруг подумал, что, раз я каким - то образом попал в квартиру, значит, точно так же мог бы и исчезнуть. Но, видимо, неспроста предпринял я этот странный маневр.

Темнело. Как и в прошлую ночь, дул промозглый ветер и накрапывал дождь – казалось, так теперь будет всегда. Темнело безудержно, с каждой минутой – серело и темнело все вокруг. Я бежал знакомым маршрутом – автобус, метро, маршрутка. Все было как вчера, и, может быть, ничего не произошло. Стало совсем черно за окном «ГАЗели», и она снова в том самом месте «юзанула» и долбанулась в тот же самый столб. Треск фары, вспышка света, и мы едем дальше по шоссе в сторону аэропорта. Прочь от этого российского бардака и полного набора отрицательных эмоций. Мой багаж – только книжка, так что не волнуйтесь, перевеса не будет, и не надо ничего переплачивать. Ни «еврика» с меня никто больше не получит. Мне ничего не надо брать с собой – ни одежды, ни прочей дребедени в виде подарков и лекарств. Даже груза нелепой жизни я не буру с собой – перевеса не будет. Девушка в синей форме с огромными голубыми глазами протянула паспорт и билет. Нет, не мне, я же нелегал и теперь лечу нелегально. Мое место вот оно – между двух чемоданов, неприятно пахнущих дешевым кожзаменителем.

Самолет взревел и унесся в небесный океан. Шатанка-болтанка меня достала, и я понял, что в кресле все-таки было бы удобнее. В голове мутило и сдавливало виски. В результате меня вырвало. Как я умудрился не заляпать чемоданы – я не знаю. Потом мне очень захотелось пить и есть. Впервые за целый день меня замучили страдания оттого, что мне просто необходимо чем-то заполнить мое плюшевое брюхо. Там, наверху, разносили маленькие пластиковые плошечки с кормом: микроскопические кусочки полухолодной курятинки с гарниром, нелепый набор в виде кусочка мяса с хреном и веточкой зелени и маленькая бутылочка с «типа» французским вином. В эту ночь я был согласен и на это – мое плюшевое брюхо было безнадежно пустым. Прикорнуть бы в какой-нибудь корзинке или в чем-то мягком - но вокруг чемоданы да чемоданы. А потом я уснул.
***
Перед моими глазами бесконечная вереница бессмысленных фраз. Строчит компьютерная клавиатура – все быстрее и быстрее. Буквы набирают обороты, и я, очумев от увеличивающегося темпа, пишу вслепую, судорожно переводя голову от клавиш на монитор, от дисплея на буквы. Без знаков препинания, без прописных букв – только строчные, строчные. Я пишу те слова, которые есть, и те, которых вроде бы и нет, нанизывая их на невидимые строчки. Мне что-то отвечают, и я завожусь снова и снова, и становлюсь все несноснее и грубее. Меня заводит этот темп, я возбуждаюсь, руки чешутся, и я уже не смотрю на невидимых собеседников, и строчу, строчу. Бред, боже, какой же я идиот. Я сейчас все брошу, закрою все, выключу «комп», а лучше – разобью к дьяволу. Гигабайты слов, гигабайты эмоций гоняются туда-сюда по проводам. Гигабайты грез, гигабайты слез – я ищу вдохновения в однообразном клацаньи. Я хочу что-то сказать, я доканываю себя, выворачиваясь наизнанку. Гигабайты бреда, гигабайты мата – меня уже несет, я не в себе, я не хочу, ничего не хочу… Вот он лес, разноцветный такой, еще зеленый, но уже золотой, с вкраплениями красного. И жутко-бордовая рябина. Сухие ягоды – их клюют птицы, завсегдатаи в нашем дворе. Мне так кажется – что они никуда не улетают, что это одни и те же птицы, ночующие на крыше нашего дома. Поутру они спускаются во двор и клюют эту самую рябину, сбрасывают гроздья на землю и клюют. А утро начинает рассвет – желто-оранжевый такой, морозный, когда появляется первый иней на еще не полностью пожухлой траве. Все спешат на работу, и я спешу – не выспавшийся такой, сумбурно-сонный. Перекресток есть у нас перед домом – машины без конца двигаются, каждый умник так и норовит выскочить на «встречку», чтоб не страдать в заторе.
***
Толчок был такой силы, что меня буквально подкинуло над грудой чемоданов. Если бы я был плюшевым – ничего бы подобного не произошло. Но вновь произошло невиданное – я обратился в свой прежний облик. Я подумал, обычный, но теперь я уже и не знал, какой же облик для меня обычный. Мне даже стало жаль, что я теперь не то мягкое, никому не видимое существо – пусть и совершенно безмолвное, но сохранившее человеческую ясность ума. Да я и теперь, уже после очередного перевоплощения был себе на уме, то есть вполне вменяем. Неясно было одно – если изменение моего облика экстерьером снова произошло, то по справедливости я был должен сидеть в салоне, с паспортом и не просроченным билетом в не просроченную же дату и спокойно дожидаться, когда в Бен-Гурионе наконец-то подадут трап. Так должно было бы быть по логике – если ничего не произошло, так и не произошло, а тут половинчатость какая-то дикая получается. И из документов – только булгаковский бестселлер.

Я иду по широкому коридору налегке – ничто не тяготит меня. Пою-напеваю себе под нос в стереоэффекте: «Мани, мани, мани, маст би Фани ин зе ричменс ворд». Слово «ворд» пропеваю отрывисто, и это меня очень смешит. «Ин зе ричменс….» и резко бросаю в пустоту «ворд». Чувствую приятное освобождение от повседневности в этом выдохе – «ворд».

На мне испачканная куртка, бывшая когда-то кожаным пиджаком, провонявший потом толстый свитер из магазина распродаж, да и джинсы не лучше. Танька их с такой любовью погладила – мне на отъезд. А пятая точка вся в грязи с этого зловонючего огорода. Кстати, подумал я, а как там поживает элефант непонятной наружности, прибитый за уши к забору? А грызун с большими резцами поверх нижней губы? Ну, все, шибздец, точно крышак поехал. И, правда, триллер получился! С такими мозгами меня точно должны загрести – наверняка в Шабак, а там такая заварушка начнется! Голодный, измученный, с больным позвоночником, наполненный дерьмом, безумно злой и совершенно не побритый – точно террорист. Может, окопаться и потребовать что-нибудь или взять чемоданы в заложники? Фантазии мне не занимать – был плюшевым, и то все четко отработал, а принял человеческий облик – соображалка сразу заглючила. Нельзя мне, видать, быть человеком, лучше плюшевым НЛО – незамеченной лазающей особью.

Лохи этот ваш Шабак и миштара ваша. Даром, что в синюю форму одета. Профукали меня, «прописили – прокакили». Я ж не плюшевый был – а реальный такой пацан в закаканном грязью барахле – да проскользнул мимо вас. А вы там выпендривались – у нас граница на замке, граница на замке. Сорри, братцы, «слихА», так сказать – это не про вас, это другая граница на замке. Впрочем, и российские наши товарищи лоханулись по полной программе. А я уже к телефону лечу, сообщить родичам, что наконец-то долетел. Рассказ окончен.

Черт, а как позвонить-то? Скорее, скорее – я привлекаю внимание. Наверное, за мной уже гонятся, мне надо линять, все-таки меня заметили, сейчас начнется погоня – настоящая, а не вымышленная. И старикан не поможет, «Распутин» то есть, хоть в козла превратит. Карточки телефонной нет, купить ее не на что. Все причиндалы валяются там, у забора. И моя заветная купюрка там. Я вспомнил, как ее выронил – когда рухнул на задницу. Это слон меня напугал - вот я попятился и навернулся. Не напугал бы – не навернулся бы, а он напугал. И старик этот. Вот он снова перед глазами – он смотрит прямо в мои зрачки, пристально, ехидно, и я не понимаю, что ему снова от меня надо. Вот он снова подталкивает меня в спину и ведет в избу. Разогревает ужин – какую-то требуху, заваривает невиданные растения и выдает это варево за чай. Бухает в чашку вполне реальный сахарный песок – из обычного реального пакета и пододвигает ко мне. Веки мои слипаются. Я уже не чувствую себя, становлюсь каким-то мягким, будто плюшевым. Я засыпаю – или мне так только кажется. Я дома. Родительский дом – начало начал. Начинаем все с начала. С самого начала. Насколько это возможно.
 

Написать отзыв:

Ваше имя:
Ваш e-mail:
Пожалуйста, пишите тему Вашего отзыва.
Я буду благодарен Вам за конструктивную критику и добрые пожелания. Указывать имя и электронную почту обязательно. Ваш отзыв из Архива размещается в модерируемой Книге отзывов автоматически
 

Для защиты от спама введите комбинацию, изображенную на картинке:


 
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.
SpyLOG Рейтинг@Mail.ru
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.