Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Мини-блог | Главная | Читать | Отзывы | Песни | Промо-акция  
 

Чисто еврейское убийство

(Микроскопическая повесть. Сайту «Одноклассники.ру» посвящается)

Борька схватил стул и резко швырнул в сторону Кишко. Стул зацепился железной ногой за соседнюю парту и скользнул по ее поверхности. Траектория движения руки будто надломилась – вместо параболы, ведущей аккурат в довольную обезьянью рожу Кишко, стул пошел в крутое пике и угодил в стеклянную витрину шкафа с классными методичками. Шкаф стоял прямо за спиной Борькиного врага.

Паренек оцепенел, наблюдая за летящими во все стороны осколками стекла и падающими с полок брошюрами. Одноклассники, даже те, кто находился в стороне от эпицентра ядерного взрыва, побежали на другой конец класса к доске, прочь от разбушевавшегося Бориса. Кто знает, на что способен этот психопат! Впрочем, рожа сидела как ни в чем не бывало, улыбаясь то Борьке, то училке, маленькой щуплой безгрудой даме с большими очками на остром носу. Ничего не пробивало этого орангутанга, которого Борька и ненавидел, и боялся – никакой жизни от этого гамадрила не было. Сорок четвертый размер огромных импортных ботинок на толстой подошве, мясистые кулачищи, нарочито наглая улыбка пухлых губ, шустрая небритость на жирных болезненно-бледных щеках, темные густые и сальные, давно не мытые, волосы. Таким запомнилось ему на всю жизнь это чудовище, даже фамилия которого – Кишко – была ему омерзительна и кроме рвотного рефлекса не ничего вызывала. В классе он старался называть его по имени – Андреем. Порой даже сам заговаривал с ним на какую-то отвлеченную тему, убеждая себя: ну вот, теперь же общаемся нормально, он вполне дружелюбен, и не такой монстр, каким казался вчера. Мимолетный вопрос о чем-нибудь, да, вот так, а вдруг он на этот раз «забудет» садануть кулаком по Борькиному мягкому плечу или острым локтем по позвоночнику? Но Кишко был неумолим и бесконечно оставлял после себя синяки на теле и тупую саднящую боль в душе. Впрочем, и тело ныло – тупо и перманентно. К субботе на Борькином теле накапливалась довольно богатая коллекция болячек, отчего на физкультуре лишний кувырок или упражнение на шведской стенке становились едва терпимыми мучениями. За выходные все более-менее заживало, а с понедельника начиналась старая байда.

- Привет, Бреславец. Ну, как?
- Что как, Андрей?
- Выучил, кто солист?
- Чего солист, Андрей?
- Ну, мы же договаривались, что ты выучишь, кто солист.
- Андрей, извини, я забыл, может, напомнишь?
- Солист «Машины».
- Да я их не слушаю.
- Значит, будешь.
- Андрей, но нельзя же…
- Можно, можно.
- Ну, нельзя же заставить.
- Почему?
- Заставить слушать и любить тем более…
- Ошибаешься.
- Андрей, перестань.
- Короче, Макара выучишь, а пока тебе вот что.
Далее следовал удар кулачиной в плечо.

Каждый день, приходя домой после уроков, Борька, уединившись в ванной, терпеливо пересчитывал синие с желтизной подтеки на хилых плечах, ощупывая их пальцами другой руки, потом принимал душ, стараясь смыть с себя обжигающе-острыми струйками горячей воды дневной позор, и всю эту мерзость, которая никак не хотела смываться. А на утро все повторялось снова, и никакая Борькина дипломатия не помогала: заискивать перед этим уродом было совершенно без толку – Борька все понимал, но искать защиты было не у кого. Его друзья были молчаливыми свидетелями ежедневных экзекуций, и временами пытались разговорами или шумными играми на переменах ненавязчиво отвлечь приятеля от геройства с мазохистским уклоном, но Кишко постоянно возникал на пути, словно был такой Кишко не в единственном экземпляре, а было их двое, трое, шестеро. В другой раз Борька одолжил своему врагу рубль – тот вежливо попросил, а у Борьки как раз была еще одна желтенькая бумажка, в плюс к той, что он уже сдал. Так почему бы не одолжить однокласснику этот самый рубль? Ведь тот был так учтив. Через минуту ржавая мысль сожаления уже глодала Борьку изнутри. Он попытался что-то пролепетать: мол, Андрей, я вспомнил, мне сегодня вечером как раз нужно будет, я просто-напросто забыл… Но рубль уже перекочевал в портмоне училки, той же субтильной дамы, а против фамилии Кишко прорисовался жирный плюс: собирали на поход в цирк.

Впрочем, эта фамилия, как будто наполненная блевотной массой, почему-то всегда пользовалась особым вниманием среди учителей. Это абсолютно не значит, что соответствующая строчка школьного журнала не наполнялась двойками – но двойки эти были какие-то слабенькие, рахитичные, полуживые, словно их боялись ставить. В школе упорно ходили слухи, что Андрей Кишко не более и не менее как внук Косыгина или Громыко. И, как говорится, слухи слухами – а географичка, чей вызывающий, если не сказать, провокационный характер был достоянием школы, так прямо и говорила: «Внук такого-то, а болван болваном…». А внук такого-то плевать хотел на резко континентальный климат Южных Апеннин, тяжелую промышленность королевства Буркина-Фасо или полезные ископаемые северо-западного побережья Антарктиды. Кишко был глубоко в своих внутренних делах. Его огромные лапищи постоянно что-то делали, шевелились, будто перебирали четки.
- Иди сюда, внук Черненко.
- А что я то….
- Что расскажешь сегодня?
- А что рассказать?
- Урок-то учил?
- Гы….
- Хоть книжку в руки брал?
- Га…
- Давай, рассказывай, внук Щербицкого.
- А что рассказывать?
- Урок учил?
- Гу.
- Учебник раскрывал?
- Раскрывал… Закрывал…
- Расскажи, что прочитал.
- Да.
- Что да?
- А что рассказать…

Все смеялись, только Борька подобострастно сохранял нейтралитет. Он перемещал пристальный взгляд с Кишко на учительский нос и обратно, в очередной раз пытаясь понять, чем же кончится этот шизофренический диалог. Это было весело – но не для Борьки. Кишко же с удовольствием осматривал класс и презрительно улыбался. Внук Громыко – это звучало достойно, но сам родственничек отмалчивался ленивой презрительной улыбкой толстых губищ. Он густо дышал в ноздри, не отводя черных зрачков от цепенеющей учительницы, которая буквально на последней капле самолюбия сохраняла равновесие. Ей Богу, он вмазал бы и ей, но под руку снова попадался Борька, и коллекция синяков пополнялась еще одним смачным экземпляром.

Случай с разбитым стеллажом дружно замяли. Для проформы в кабинет директора Александра Соломоновича – тучного, похожего на огромный пельмень верного ленинца и члена Партии всех времен и народов – поочередно вызвали сначала «внука», потом побитого парня. Директор долго перемещался по кабинету, не говоря ни слова. Потом сел за рабочий стол и что-то не менее долго писал. Борька изо всех сил боролся со своим плоскостопием, не решаясь присесть или хотя бы попросить разрешения приткнуться на краешек стула. Так прошло, наверное, полчаса. Эти тридцать минут на всю жизнь врезались в память, поминутно, посекундно, и, разбуди кто-нибудь Борьку среди ночи, то и через много лет он описал бы свой тогдашний визит к директору. Следующие полчаса Борька провел в одиночестве – переваливаясь со стороны на сторону, словно гусь, директор продефилировал прочь из кабинета. Секретарь отпустила Борьку: «Директор сказал, что ты можешь идти». Будучи честным мальчиком, Борька хотел спросить, не нужно ли пригласить родителей в школу, но дверь плотно захлопнулась за его спиной, словно подтверждая – разговор закончен.

Запах того коржика – саднящая рана в сердце Борьки, гноящаяся метастаза. Он купил его в буфете – просто завалялся в кармане гривенник, а коржик был такой свежий, миндальный, да еще с белой аппетитной пуговкой сгущенки посредине. Как хотелось Борьке откусить кусочек от этой сладкой идиллии, он уже приготовился ощутить во рту вкус сочного свежего пирожного, как рядом оказался Кишко. В этот момент Борька снова вспомнил про рубль, который одолжил ему еще две недели назад. Взгляды их пересеклись, и неожиданно для Борьки в лапище врага появилась заветная желтая купюра. «Продай мне коржик, рубль даю», - произнес должник, и выхватил из рук ошалевшего кредитора драгоценное лакомство. Борька ощутил в руке мятую потную бумажку с профилем Ленина и, не глядя, сунул ее в карман. На этот раз обошлось без синяка. Но удар был посильнее. «Бреславец силен, продал мне коржик за рубль…», - вещал на весь класс Кишко. - «Продал коржик за рубль… продал коржик…. За рубль…». Борька стоял в ванной, отдирая вместе с кожей эти проклятые слова. Вдруг он схватился за кран с мыслью размозжить им череп Кишко, но вовремя остановился: кран был совершенно не при чем.

Громыко или, кто там, Гришин, Косыгин, да хоть сам Брежнев не помогли своему внуку, и Кишко все-таки отчислили из школы после первого полугодия выпускного класса. Казалось, орангутанг исчез, растворился, будто его и не было, и не вернется никогда. Борька вдохнул воздух свободы полной грудью. Он уже охотнее ходил в школу, даже расправил плечи, стараясь не прятаться за мамиными записочками учительнице: мол, прихворнул сын немного, пару дней покашляет, и придет. Но чудовище не пропало – оно лишь стало невидимым, и по-прежнему оставляло за собой тяжелую сгорбленную тень. Приближались экзамены, а следом за ними выпускной, и Борька все больше чего-то ждал, поначалу сам не понимая, чего. Тягостное ожидание, которое он все чаще и чаще ощущал. Черная тень провожала его вечером до подъезда, а потом еще круче и круче – по утрам следовала за ним по городу: он ускорял шаг, а она за ним, он за угол, а она следом. Порой она обходила его и, обернувшись, он никого не замечал и облегченно вздыхал. Но тут же натыкался на нее, повернув за дом, боясь наступить, отскакивал, и бежал на другую сторону улицы. Тень была третьей лишней, когда он штудировал формулы вместе с репетитором в вуз, она цеплялась за недоеденное яблоко в редкие минуты отдыха дома. Она преследовала его от весны до лета, до самых выпускных экзаменов, а когда настал час «икс», примостилась за его спиной, путая в голове формулы и не давая сосредоточиться.

По ночам Борька все чаще стал видеть правительственные кортежи, длинные черные членовозки, и в каждом – Кишко, рожа орангутанга, не испорченная интеллектом, резиновая мимика, черная шевелюра и небритые волосы на баках. Членовозки яростно врывались в Спасские ворота Кремля, огромные двери со скрипом и лязгом захлопывались. Вдруг Борькин сон прорезала тишина, на заднем плане фонил однотонный низкочастотный бас Кишко: «Продал пирожное за рубль, удачно продал, как удачно продал пирожное за рубль». Сон уже был прерван, и вторично уснуть не удавалось – оставался тяжелый полубред, прерываемый солнечным июньским рассветом.

«На экзамен, на экзамен, на экзамен, на экзамен, на экзамен выходи!», - зычно пела Борькина мама на мотив песни «На зарядку», а невыспавшийся Борис нервно протирал глаза, надевал очки и плелся в ванную смывать под краном очередной ночной кошмар. Гости, как известно, съезжались на дачу, а ученики выпускного десятого «А» класса сходились на экзамен, потихоньку создавая толпу у входных дверей в школу. Директор школы был одет в строгий темный костюм. Двубортный пиджак, играющий на солнце маленькими искорками, хоть и был вроде как просторен, но Борьке мерещилось, что он вот-вот распахнется на выдохе, и пуговицы, словно пули, разлетятся в разные стороны. А там еще и дадут рикошет по бетонным плитам. Как всегда летом, Александр Соломонович щеголял в своих любимых штиблетах, сквозь дырочки которых были видны пестрые веселые носки. Про эти штиблеты ходили легенды, а школьные острословы нещадно рифмовали их со всем, что попадется под рифму. Директор и сегодня был в ударе, сиял круче солнца, взошедшего над зданием школы. Сделав перекличку – в который раз он запнулся на Борькиной фамилии Бреславец. Сто раз просклоняв и проспрягав пожелание удачно сдать экзамен, он открыл широкую дорогу в новый мир свершений на благо Родины и родной Партии. На миг солнце спряталось за тучу, и, откуда ни возьмись, нарисовался он, Борькин демон. Дешевенький такой киноэффект – темнеет, туча сверху тяжелая, ветер. И он, черт с черными крылами, похожий на огромную летучую мышь, на ощупь скользкую, склизкую – омерзительно противную, отдающую тяжелым прокуренным смрадом. И в довершение ко всему огромные красные буквы с хрестоматийными коммунистическими символами по бокам. «Пионеры и школьники! Берегите Родину – Мать вашу», - гласили буквы. Театральная сцена - такой вот римейк на «Лебединое озеро», картонная такая постановочка. Но было именно так. Внук Косыгина протянул Соломонычу огромную пятерню и презрительно улыбнулся звериным оскалом. Директор засиял, щелкнул штиблетами.

- Когда праздновать будем?
- Да вот экзамены закончатся, сразу.
- Опять пьянка будет?
- Да какая теперь пьянка, Андрюш, ты понимаешь, нельзя, школа, да и указ вышел.
- Сами, небось, устали за год, Сан Соломоныч?
- Такая работа, понимаешь.
- Да, работа не легкая.
- Отдыхать-то пойдете?
- Да пойду. Сам - то как, ничего?
- Потихоньку, Сан Соломоныч, Вашими молитвами.
- Родители, как, ничего?
- Все в порядке, здоровы.
- Ладно, всего тебе.
- Надо будет к вам заглянуть на огонек.
- Да были бы рады. Только вокруг милиция будет, как же тебя пропустят?
- А ничего, что мне менты? Я их иметь хотел.
- Ну, ну, ничего. В целом-то это ничего.
- Ну если так, так так. Я пошел. Бывайте, Сан Соломоныч.
- Иди…. Андрей…

Диалог с директором плавно трансформировался в диалог с Борькой. Это было какая-то странная трансформация, и до Бориса как-то сразу не дошло, что он на автомате отвечает на вопросы Кишко. Он только оглянулся и увидел, что одноклассники растворились за сине-серыми стеклами и, в стадном порядке переместившись от двери вглубь здания, пропали в коридоре. Борька засеменил было за ними, как ощутил острые костяшки Кишкового кулака у себя на плече. Чем ответить, как всегда, не было. Глубокая внутренняя досада, тяжелая и горькая, как зрелый репчатый лук, в данном случае совсем не аргумент. Борька снова сделал вид, что ему не больно, что ничего такого. «Пока» - и ответное «пока». Два «друга» попрощались, и обидчик растворился, словно его и не было. Борька хлопнул входной дверью, оглянулся, куда ему бежать, и, ухватив взглядом тень замыкающего, быстро нашел правильное направление и бегом направился в класс. Соученики уже расселись, и Борька занял одно из оставшихся мест на «Камчатке». «Бреславец, ты, почему снова опаздываешь? Нельзя опаздывать на экзамен! В целом-то это ответственный момент, надо быть предельно собранным… », - Сан Соломоныча с его фирменным «в целом-то» снова завернулось на пафос. Борька усилием воли старался как можно быстрее перевести дыхание, и заодно двигал плечом, чтобы унять зуд. Директор и математичка, в меру строгая коренастая дама с глубоким голосом, одновременно распахнули занавески на доске, и оба варианта предстали перед нервозно шебуршащим классом. Борька вроде успокоился, и принялся решать примеры, забыв на три часа про Кишко и его кулачищи.

***

Футбольный матч закончился, и толпы повалили в узкие двери метро. Пробка в дверях рассасывалась медленно, все напряглись, даже неодушевленные предметы были на пределе терпения. Менты, вразнобой поигрывая «демократизаторами», стояли в плотном живом коридоре, по которому в горнило подземки текла разноцветная холодных тонов река фанатов. Наполовину сломанные прожекторы стадиона роняли на окружающее пространство рваный с оттенком тухлого лимона полусвет. Пятна бензина в лужах на мостовых по соседству рисовали сине-фиолетовые иероглифы, мрачно сверкающие в полутьме. Вдруг что-то торкнуло в очереди, судорога сжала людской гольфстрим, потом отпустила, и направленное движение сменилось хаосом. Озверевшие «мусора» тут же замахали рычагами перестройки и принялись планомерно охаживать спины. Выкрики за здравие сменились корявой матерщиной и кудрявыми проклятиями. На помощь пешим пришли конные коллеги. Кони били копытами, и однажды милая лошадка все-таки заехала упавшему фанату копытом в лоб. Обрызганные горячим месивом менты бросились врассыпную. Следом полетели комья грязи и камни. Послышался хлесткий звук разбитого стекла. Кто-то свалил телефонную будку, потом еще одну. Передним удалось просыпаться через турникеты ,не бросая монет, и далее кубарем скатиться с эскалатора. Остальным повезло меньше, правильнее сказать, совсем не повезло. Прожекторы потухли совсем – но боевые действия продолжались. Кто кого бил – никто не разбирал. Русская водка, что ты натворила, русская водка, душу мне сгубила! Казалось, ментура лупилась сама с собой, а фанаты уже не делили успех, а махались не на жизнь, а насмерть с кем ни попадя. Под раздачу попали случайные прохожие с огромными сумками провианта в руках. Молоко лилось в грязные лужи, килограммовые куски российского сыра мотались по асфальту, консервы гремели и плющились под копытами. Пропадал дефицит. Пропадала страна. Сегодня началась грандиозная битва. Игра закончилась – теперь все будет всерьез.

***

Календарь крутил шестеренки дней. Скорбная осень давила на город тяжелой, пахнущей кладбищем влагой, прогорклая листва ложилась на тротуары воспаленным ало-рыжим ковром. Это был тяжелый год, когда стихи - реквием за реквиемом – писались один за одним, но очень тяжело. Прощание с городом было невыносимым. За спиной оставались пустые проспекты массивных сталинских многоэтажек, сдавливающих депрессивное пространство в тиски. В пустых табачках уже давно не продавали сигарет, но люди что-то курили, наполняя атмосферу тухлым запахом смолы. Казалось, город умер, и только ржавые колеса обозрения в городских парках, старые скрипучие махины, лениво катали редких заезжих граждан.

Эмоции накручивались одна на другую, и вот уже Боре хотелось верить, что смена декораций пойдет на пользу. «Не валяй дурака, Америка… Баня, водка, гармонила сось…», - весело напевал Борька Бреславец. Звала его эта страна Америка, или не звала, но ответ был однозначен – надо. Что надо – неведомо никому, зачем надо, тоже непонятно. Так надо, такой «судьбень», как говорила его тетка. Впрочем, тетка хитра, сама не ехала: пережидала что-то, старая вешалка. А Борису что остается? Валенки в чемодан – и вперед, за счастьем. Говорят, еврейское счастье особое. Не было бы счастья – да несчастье помогло. Эту поговорку точно еврей сочинил. Может быть, оно так, а может и наоборот, и кроме Борькиного отца это доказать некому, но слава Богу, что хоть кто-то на всем белом свете это в состоянии сделать. Пусть даже это будет Борькин отец.

Борькины предки свято верили, что для своего единственного чада все делают правильно. И Америку эту пресловутую тоже. Все началось с вуза. Конечно, если уж поступать, то только в фирму – в Ломоносовку, и никуда более! Борька-то и сам старался не подкачать отца - и курсы подготовительные прошел, и Олимпиаду по физике почти выиграл. Если бы не пресловутая рассеянность, третье-то место точно бы занял! А потом кто-то сказал: с такой фамилией, как у Бориса, лучше не соваться. Был бы Иванов-Сидоров, да хотя бы этот самый Кишко – а тут…

Короче, МАДИ. Учился Борька без настроения, но педантично. До диплома дошел, сам уже не помнил как. Суета сует, так вот: Ежегодные выездные практики, трудовые десанты в самые осенние заморозки. А тут кулачищи Кишко, сипловатый бас, презрительная улыбка – в общем, сорвался диплом. Тройка, говорят. Придумал хорошо, говорят, идея весьма и весьма, но что с Вами случилось, студент Бреславец? Вас будто подменили, студент Бреславец, наговорили невесть что, непонятно, о чем думаете, на вопросы невпопад отвечаете. Что с Вами случилось, студент Бреславец? В общем, средненько все вышло. Папа был в депрессии.

Вообще это был полусон-полуявь длиной в два года. Все началось с некоего застолья: родители пригласили незнакомых озабоченных чем-то людей, которые называли себя диссидентами. Совершенно незнакомых – но, если судить по родителям, между собой близких, почти родных. Вскоре, каждый раз, возвращаясь домой из вуза, он не заставал дома то собрания чьих-то сочинений, то полки какой, то сервиза… Семья Бреславец медленно, но верно готовилась отчалить из страны загнивающего социализма. Социализма с небритым лицом, как говорила мама. В спальне появились картонные коробки из ближайшего продмага. Довольный Бреславец-старший все чаще приходил домой с какими-то доселе невиданными импортными безделушками – домашний скарб распродавался задешево, но даже этих червонцев все равно особо потратить было не на что. «Слава те господи», стало полно кооперативщиков, везущих в страну кооперативного будущего всякую заграничную дрянь, чаще всего если не подержанную, то залапанную - перелапанную. Бритва с плавающим лезвием отцу, бритва с плавающим лезвием сыну, бритва с плавающим лезвием жене… Так, стоп. Сознание, не успевая за перестройкой, уже начало зашкаливать. В редкие минуты пустоты, тем не менее, Борька все чаще припоминал Кишко, переживая день за днем давно пройденное и пережеванное. Снова и снова он ловил себя на мысли, а почему бы тогда не размозжить ему череп, чтобы мозги вон? Он даже видел, как горячая лава выплеснется из огромной черепной коробки, заливая пол в классе. Как будут орать и плясать в адской папуасской пляске одноклассники, как приедет скорая помощь с огромной фиолетовой мигалкой, как побегут врачи, волоча с собой носилки и бинты. А еще Борька временами писал стишки о любви и складывал листочки аккуратной стопочкой.. «Отдай их Ласковому маю», - посоветовал приятель, высокий очкарик с холеными бицепсами. А в Борьке тем временем жило противоборство чувств – чистой и светлой любви к маленькой и незаметной девочке и ненависти к жирной роже с хамской навесной улыбкой на вонючих масляных губах.

Вы сами когда-нибудь испытывали чувство такой ненависти? Давно доказано, и неважно кем, что ненависть, как и первая любовь, остается с человеком навсегда, оставляя в сердце шрам, гноящийся, зудящий, на который сколько ни проливай елей, не рассосется. Так и Борька – он влюблялся, тихо мирно, не претендуя на взаимность, тем более, на интим. Он терял голову и, хотя попробовал вкус женщины много позже, переместившись за океан, оставался незапятнанным романтиком.

Проходит минута, и вот Борька снова хватается за стул. Железный, тяжелый. Резко, с остервенением бьет в затылок Кишко. Но стул разваливается. Заклепки разлетаются, деревянное сиденье со стуком падает в сторону, попадая в стекло шкафа за спиной Кишко: Траектория движения руки срывается, железный каркас стула ударяется о парту, и орудие мести рикошетом попадает в мстителя. Борьку сносит с земной поверхности, и незадачливый убийца падает навзничь на мокрую холодную осеннюю почву. В таком виде в ОВИР, разумеется, не пойдешь, и сдача документов срывается на неделю.

Борька снова вспомнил выпускной: они разыгрывали разные сцены, потешая родителей и учителей незамысловатыми номерами, пародиями на популярные передачи центрального телевидения. «В роли шкафа – Б. Бреславец», гласила афиша, специально выпущенная в единственном экземпляре. Борька действительно получил роль говорящего шкафа. Спустя годы он уже не помнил сюжета, зато в памяти осталась фабула роли: молчать на протяжении всей сценки, а потом выдать с дурацким видом одну единственную реплику. Но в том-то и самый сок, Борька стал звездой вечера. Было только одно но, как говорится, без сюрпризов: на заднем ряду в развалившейся позе сидел орангутанг, презрительно оглядывая всех, глубоко дыша и пронзительно храпя. Он смотрел на шкаф, то есть на Борьку. Шкаф пытался держать себя в руках, но сердце учащенно билось, пальцы сводило от напряжения. Если бы он был не шкафом, а стулом! Он бы вмазал Кишко прямо по темечку, но соперник, чувствуя абсолютную визуальную ?власть над происходящим, занял два сидения, вставив толстый зад в одно, а ноги в грязных импортных ботах закинув на другое ,соседнее кресло. Он презирал чужое веселье, и тупо посмеивался над сценарием, написанным, кстати, профессиональным режиссером.

Потом свежеиспеченные выпускники под призывную речь Александра Соломоновича, которого, впрочем, слушал, наверное, один Борька Бреславец, отправились за праздничный стол, накрытый на родительские деньги – ни много ни мало по 30 рублей с носа. Только тссс, большой секрет!!! Дефицитная колбаска, элегантные бутерброды с красной икрой, свежий сочный балычок не лезли Борьке в рот, и никакое шампанское не могло размочить комок, даже не комок, а комище, в Борькином горле. Зато Кишко наворачивал по полной – не стеснялся, беря не по кусочку, а по два и по три. Полбокала шампанского – половинку водочки из-под стола, и все путем. Он влез через окно, Борька это видел, но как можно было этому помешать? Бежать к ментам? «Стой, куда бежишь, вернись, урою. Может, продашь мне за рубль кусочек вон той колбаски?» - стоял в ушах потусторонний бас. – «Или сырку, а лучше красной рыбки, давай, Бреславец, продай, не стесняйся, деньги есть». Борька выбежал из-за стола, направляясь прямиком в сортир. И тут нарисовался Кишко: «Куда побежал, иди кушай», - и острый кулак в плечо, но Борька сумел увернуться. В первый раз в жизни. Девчонки на выпускном были такие красивые, все в бальных платьях, с нормальной, а не вульгарной повседневной косметикой – бал по Толстому, да и только. Где она, Борькина Наташа Ростова? Но танцевать он не стал. Спрятался в пустом актовом зале и в полной тишине смотрел на одинокую блеклую лампочку аварийного освещения. За стеной громыхала модная музыка: «юра вуман, вася мен, не боимся толстых стен». Ха-ха.

***

Самолет под названием «Титаник» держал курс на другое полушарие. Борька отплакал свое – то были странные слезы. Смутные, увесистые, как зрелый виноград, и очень соленые. Болтанка мутила Борькино сознание. Мать с отцом попеременно вроде как мирно дремали. Отца усыплял вчерашний номер «Комсомолки» с очередным разоблачением кого-то из прошлых советских божков. Мать читала, перечитывала, снова читала классический роман – осколок их большой семейной библиотеки. Впрочем, и «Комсомолку» придется бросить в самолете – зачем она в Штатах? Борька нервно сосал леденцы, периодически разносимые внимательными холодными проводницами, говорившими быстро и непонятно - потому, что по-английски да еще с невероятным акцентом. Чужая страна казалась каменными джунглями со множеством огней. Собственно такой, какой он себе ее и представлял. Огромным таким общежитием с обилием квартир и тонкими стенами между ними. По фильмам Чаплина Борька рисовал в своем воображении суету, муравейник вечно снующих, озабоченных, время от времени жующих огромные булки людей. В той жизни Борька успел пару раз слопать «Биг Мак» - огромный бутерброд-булку, посыпанный кунжутом, с толстой синтетической котлетой внутри. Вообще говоря, первое посещение этой буржуйской забегаловки произвело на Борьку огромное впечатление, словно он попал в желто-красный хлебно-свиной рай посреди серой и мокрой Москвы. Да еще значок подарили – Борька его сохранил и вез как память на новое ПМЖ. «Продай мне котлетку за рубль, продай», - Борька услышал за спиной чавкающий голос и обернулся – «И значок продай, я два рубля дам». За соседним столиком стоял Кишко в длинном черном плаще и довольной рожей «внука генсека». Борька схватил сначала свою котлету, потом из пластиковой тарелки своей спутницы, полил остатками кетчупа и, не оглядываясь, бросил в сторону Кишко. Ему захотелось стулом перебить ему переносицу, свернуть шею - разве две мятых котлеты способны уничтожить эту гадину? Стулья оказались намертво прикрученными к полу, а сам обладатель паршивого баса тут же исчез. Красивая высокая брюнетка тоже испарилась – будто последовала за басом. Романтический вечер был безнадежно испорчен – остался лишь поцелуй на память. Поцелуй с привкусом пережаренной свинины с кетчупом.

Но самолет продолжил курс на «Биг Мак», на «Кока-Колу» и прочую экзотическую бурду. Впрочем, как ни странно, в маленьком городке, где они оказались, не было ни одного заведения с красно-желтой вывеской, и суеты тоже не было. Городишко был похож скорее на сонное царство, в котором никто никуда не бежал и никуда не опаздывал. На ходу здесь не жевали, и, кажется, не жевали вовсе. Городок просыпался затемно, и засветло засыпал. Борька так и не смог угадать, чем, собственно говоря, занимаются его жители. Они какие-то странные, эти жители, больше похожие на персонажей восточных сказок или карикатур из газетных передовиц, чем на ухоженных, толстых и деловых американцев. Пах город тоже как-то по-особому, нелепой смесью дешевой парфюмерии, странных пряностей, апельсинов, пролитого бензина и невыобразимой синтетики. Поначалу Борькино сердце щемило от увиденного, ему казалось, что его «Титаник» разбился о скалы, и он плывет голый, покалеченный, окровавленный, один одинешенек в холодном океане.

Но ему встретилась Танька, неплохая девчонка, симпатичная, можно даже сказать, красивая. С характерным акцентом и бесконечным «я не поняла» с ударением на букве «о». В общем, не такая уж, впрочем, она была красивая, смотря, что считать красотой. У нее были тонкие правильные черты лица на круглом бледном личике, похожем на луну. Волосы прямые, достаточно густые, наверное, длинные, может и не очень. Если опустить взгляд пониже - чувственная грудь.

Она подкрашивала волосы ржаво-рыжим оттенком, что же в этом такого, ведь это ее совершенно не портило, даже добавляло реальности в зыбкий воздушный образ. Собственно, так вот Борька оглядел девушку, и… Ну, в общем, все понятно. Такая вот попалась хрупкая девочка невысокого росточка. При всем при этом Таньки никогда не бывало мало – ее всегда было много, и все по делу. Ну, да, не роскошная красавица, ноги не от ушей, но, признаться честно самому себе, Борька Бреславец тоже не Аполлон. Танька была разведенкой с двухлетним мальчишкой на руках. Даже не разведенкой – официально Татьяна все еще числилась женой некоего Нестеренко, бывшего гражданина бывшего СССР. Всякие там «я не поняла» и прочая дребедень – это полбеды, Борькина мать мудрая женщина, с этим-то как раз могла бы свыкнуться. Да вот как семью-то нормальную построить, вот в чем незадача! Но и тут мудрость взяла верх. Хеппи нет – хеппи энд. На том и порешили.

Понеслась у них жизнь! Борькина усидчивость, помноженная на Танькину жизнедеятельность, вскоре дала свои плоды. Завелись какие-никакие деньжата, и все улеглось. Борька работал, Танька подрабатывала, родители потихоньку работали, пока хватало сил. Вроде и домик сняли, и небольшое повышение Борьки по службе последовало, и американ инглиш мало-помалу стал вытеснять из общения совьет рашен. Но саднило Борькину душу все больше и больше старая новая крамольная мысль… НестеренКО – КишКО. Он, тот, большой, с огромными кулачищами, словно напоминал о себе, оттуда, из далекой страны, которой уже и нет больше: по обрывочным сведениям они узнали, что Союз развалился. «Совьет Юнион из брокен», - шептали персонажи из восточных сказок, трещало население Чайна-тауна, пели в блюзовых интонациях негры, эти американцы африканского происхождения. «Продай мне пирожное за доллар, ну, продай, Бреславец!», - Борьке все чаще стали мерещиться всякие приматы, и вскоре,, возвращаясь из офиса домой на своем стареньком «форде», он попал в аварию. После последнего случая жизнь вновь пошла наперекосяк. А однажды сломалась совсем: к Таньке приехал ее Нестеренко.

Все, пора завершать эту длинную нудятину. Жизнь не удалась, рассказ окончен. Но запись продолжается. Запись, озвучиваемая стуком по клавишам. Как доказали врачи, стук этот совсем не вреден для организма, тем более, что, спешу напомнить. рассказ построен по принципу «Хеппи нет – хеппи энд». Как, разве Борька Бреславец еще не перевел вам этот слоган? Счастья нет – но есть счастливый конец. Танька, постриженная, выбеленная под айсберг, вернулась, правда, без денег, с единственным долларом в кармане. «Купи у меня любовь за доллар», - хрипло басили на заднем плане огромные кулачищи, смачно меся крупные зубы огромными жирными губами. «Давай, возьми коржик за пятьдесят копеек», - стонал Кишко. Удар, еще удар, и снова на плечах у Борьки иссиня-охровые подтеки. «Дура я, дура, развел меня, как лохушку», - плакала Танька, и Борьке вновь представилась грошовая сцена провинциального театра с картонными декорациями: налетели черные тучи, на лицах печаль, тоска и прочие причиндалы. Так было, но все рассеялось. Хотя Борька уже не любил Таньку. Скажем так – если и были какие-то чувства, от них не осталось и следа. Но история должна быть со счастливым концом, на сем можно и завершить всю тягомотину с личной Борькиной жизнью

Борька очень устал. Он лег на диван и стал вспоминать, вспоминать, вспоминать. Урок литературы - его учебник в руках Кишко. Как попала хрестоматия в руки врага – Бог знает. Борька задумался, на минуту отвернулся – и книжка уже на другом конце класса. Шутки у них такие. И вот вместо ухоженной интеллигентной бородки у старика Некрасова обильная развесистая борода. Дальше пошли новые художества - корявые козлиные рожки и огромные клыки. Жирные шариковые чернила нещадно обхаживали благородное лицо.

На глазах у Борьки поэт стремительно превращался в чудовище – борода все росла и росла, вместо добродушной улыбки уродливо-надменная ухмылка, похожая на конвульсивную улыбку самого Кишко. Борька снова хватает стул и бьет острым углом в темечко. Ядерный взрыв крови, костей и мяса, и Кишко падает в лужу липкой и вонючей бордовой массы. Некрасов отмщен, а Борька стоит оцепенелый, пристально глядя в очки каменной училке. «Бреславец, ты убил его, Бреславец», - орет учительница, в класс вбегает Александр Соломонович, по пути теряя свои штиблеты в дырочку. Девчонки падают в обморок, ребята вместе с директором хватаются за бьющегося в истерике Бориса. Немая сцена. К нам едет ревизор. Такой вот социалистический реализм – натуральная кровь, реальный убийца, настоящая жертва.

Борька прыгает в свой тарантас, едет в Большой Город, долго ищет магазин с оружием, наконец, находит. Руки трясутся, ноги подкашиваются, и он с трудом включает самообладание. Крамольная мысль: «Если я буду на взводе, мне точно ничего не продадут». Первый опыт оказался неудачным. «Хорошо, что не замели», - подумал Борька, падая на сиденье только что стукнутого «форда». Он полз домой совершенно никакой. Танька, и еще не жена, и уже не жена, молча смотрела ему в глаза. «Тань, купи у меня рогалик за рубль», - произнес уставший Боря и рухнул на диван. Это был не сон, не обморок – это была кома. Слава Богу, Богу слава – то был вечер пятницы, а то бы проспал Борька цельный рабочий день.

- Какой рогалик?
- Свежий, хрустящий.
- Боря, ты в своем уме?
- Купи рогалик, там, я привез…
- Где ты привез?
- Там привез, возьми, съешь, купи за рубль.
- Какой рубль, Боря?
- Обычный.
- Мы не в Союзе, Боря!
- Я знаю.
- Ты ударил машину? Тебя сильно ударили?
- Давно, сильно.
- Что давно?
- Ударили давно.
- Ты звонил в иншуранс?
- Не поможет, купи рогалик.
- Боря, на тебе лица нет!
- Купи у меня рогалик, тебе сложно?
- Я не могу так!

Они столкнулись в Интернете случайно, списались через «аську». Короткие фразы – телеграфный стиль без прописных букв и знаков препинания. Просто «привет-привет», «как дела - как дела». Юлька – бывшая одноклассница Бориса. В общем-то, говорили ни о чем, и Борька ненавязчиво спросил об Андрее Кишко. Она же про всех знает, так и про гамадрила расскажет. Она ни капли не удивилась вопросу, хотя ничего не заподозрила, по крайней мере, не подала вида. Конечно, Борьке хотелось бы со всеми повидаться, так что расскажи Юлька, кто там и как живет. А Юлька уже дано ничего не знает – сама в загранке, с мужем в Германию укатила, теперь в мужниной любви не нуждается. Борька, правда, засобирался ехать. Нет, скажем не так – он уже купил билет, ничего не сказав Таньке. Короче говоря, купил билет, и, в общем, через два дня должен вылететь. Борька ничего не сказал Юльке про пистолет. Да, Борька убил его стулом. Сомнений быть не может: сам видел вонючую разлившуюся по полу смесь бордовой крови и желто-маслянистых мозгов. Но сомнения все-таки глодали душу. Добить – вот, что необходимо! Добить, и будет ему плюшка за пятачок. Вот как будет. Борька уже мысленно нажимал на курок, то есть на спусковой крючок, как говорили на уроках по НВП. Он наблюдал, как две, нет, три пули, оставляя за собой реактивный след, вонзаются в живот. Борька хладнокровно и беспощадно выпускает три заветные пули. Умирающий, харкая кровью, просит пощады, не мучить, прикончить. Борька метит в висок, но ствол дает осечку. Убитый бьется в конвульсиях, и отмщенный Борис бежит с места преступления, вскакивает в уже улетающий самолет, по пути бросая оружие в тающий мартовский сугроб. Двери самолета захлопываются, лайнер, шелестя колесами о бетон и сотрясаясь, выходит на финишную прямую. Преследующие Борьку кегебешники в бессилии машут руками.

Самолет приземлился. Впервые за много лет Борька слышит русскую речь и надписи на чистейшем русском языке. Ехать ему некуда, остановится не у кого. Единственная родственница – тетя – умерла год назад, квартира отошла государству. Почему так произошло – ему было не понятно, если это была теткина квартира. Борька ничего не знал ни про приватизацию, ни про деприватизацию, весь этот бред соответствующей российской действительности ему, почти американцу, был совершенно не понятен.

Москва предстала перед Борисом совершенно другой, незнакомой, пестрой, лоскутной. Да и он, Борька Бреславец, совершенно иной. «Мистер Бреславец», - вслух произнес Борис и громко трехэтажно выругался, не вызвав, впрочем, никакого интереса у прохожих. Багаж его был, мягко сказать, не богат – маленький чемоданчик со сменой белья. Он и сам не мог поверить, что он решится на такой вояж. Собственно говоря, он и приехал - то всего на пару дней. Он ничего не сказал Таньке, а с Сережкой, Танькиным сынишкой, простился на бегу, пожав на прощание мужественную детскую ладошку.

Мститель раскрыл сумку, достал оттуда «перекусный» бутерброд. «Спасибо тебе, Татьяна, не дала умереть серийному убийце», - произнес Борис, и тут же услышал за спиной: «Бреславец, это ты? Продай мне бутерброд за рубль, ну, продай!» Резкий поворот – вот он Кишко! Стреляй, стреляй, Борис, но на этот раз не вздумай промазать! Давай, дави на спусковой крючок, еще раз, еще раз! Смотри, он падает навзничь, а выстрелы как эхо гудят по Тверской, взмывая выше и выше к небесам. Воробьи в страхе разлетаются, голуби стаями взмывают в небо, машут крыльями и жалобно курлычат. Вороны нападают на падаль, и начинают жадно вгрызаться – по-другому не назовешь – в тело Кишко, срывая синюю школьную форму.

«Интернет-кафе работает до двенадцати ночи. Хорошо, хоть немного подремлю», - Борис нашел одиноко стоящее кресло за выступом стены, намереваясь подремать с дороги хоть часа три. Но тут же перерешил: «Надо поговорить с Юлькой, я же не попросил его адрес». Юлька оказалась онлайн, и Борька, вначале опасаясь огласки, а потом все откровеннее, сказал, что хочет найти Кишко, именно его, и никого другого. Юлька от души хохотала, а потом стала серьезная-серьезная. Конечно, он не слышал ее эмоций, но пристально следил за смайликами. Улыбка, еще улыбка. Улыбка до ушей. Грусть, печаль, слезы. Серьезный, очень серьезный, невозможно серьезный. В шоке! Последнего смайлика в «асе» не оказалось, но Борис почувствовал, как возникло напряжение между ним и Юлькой. «Твоего Кишко убили, много лет назад убили», - торопясь, срываясь на опечатки, строчила собеседница. «Как, как это произошло?», - спрашивал Борис, оставляя за собой не меньше грамматических несуразностей. «Да влез он в какое-то дело», - отвечала Юля. «В какое, говори, в какое», - не унимался возбужденный преследователь. «Да какая-то мафия, пришили его. Нагрянули в квартиру и расстреляли из «Калаша», - продолжала женщина. «Что за дело, и как пришили?», - Борьку было уже не сдержать. – «Ты точно уверена, ты что, видела труп?». «Не дури, откуда я знаю, я давно не в Москве, и труп не видела, мне девчонки сообщили. А ты что, правда, его укокошить хотел?», - прессинг изменил свой вектор на противоположный.

- Как его убили?
- Из пистолета.
- Он действительно погиб?
- Девчонки рассказывали, да.
- Какие?
- Что какие?
- Девчонки какие?
- Наши, не важно.
- Он жил там же, где и раньше?
- У него было много квартир, говорят, он был внуком…
- Я слышал это бред, я не верю.
- Зря.
- Давно это случилось?
- Почти сразу как ты уехал.
- С ним кто-нибудь общался?
- Из моих знакомых никто.
- Где он похоронен?
- Не знаю. А ты, что, правда, приехал, чтобы его убить?
- Да.
- Что он тебя, правда, так доставал тогда?
- Юль, это не важно.

Смайлик…

Смайлик в ответ …

Смайлик…

Смайлик в ответ …
- У него остался кто-нибудь?
- Не знаю, он жил в квартире с любовницей. По-моему, она не из нашей школы.
- Это можно как-то узнать?
- Я думаю, тебе не надо в это лезть.
- Я тебе не верю.
- Как хочешь…
- Скажи правду, Юля!
- Я сказала все, что знала.

Юлька сделалась оффлайн. Борька прождал еще час перед монитором, но Юлька в сеть так и не вернулась. А потом запоздалых посетителей не очень вежливо попросили очистить помещение, и Борька вновь оказался на улице. От внезапного перепада температуры Борька замерз еще сильнее, весь дрожал. С собой у него была еще одна тонкая кофтенка, но он решил, что это лучше, чем ничего. Ветер разгуливался все сильнее, и через час стал просто ураганом. Ни в один подъезд не войдешь – на всех дверях кодовые замки, объясняться с жильцами бесполезно. И потом, с таким вещдоком в сумке попадать в сложные ситуации стремно. Да ладно, ты ж, Борис, так и не купил пистолет. Чего ты приперся-то? Ну, не купил пистолета, хоть бы стул притащил с собой, что ли. Смайлики, смайлики, смайлики… Маленькие желторотые улыбочки. «Ночи черная тень, уходил этот день…», - впервые за много лет Борька принялся рифмовать. «Убили меня, убили. Прямо в лоб – две пули. Чистая работа. На том свете свидимся. От меня не уйдешь», - раскатно донесся до Борьки знакомый голос. Резкая боль в кишечнике пронзила Борькино естество. Он шел по набережной, прижимая к себе маленький пистолет. Порывы урагана сносили дорожные знаки, валили деревья, срывали металлические листы с крыш. Все рушилось. Борька представил рожу орангутанга, а во лбу две воспаленные дырки от пулевых ранений. Мертвый Кишко с раскинутыми руками распластался на земле. Он мертв. Можно спокойно доедать залежавшуюся в чемодане булку. И пока жить спокойно – а, что будет на том свете, видно будет. Борис подошел к реке и со всего размаху кинул ствол в зияющую черноту. В этот момент яркая вспышка молнии, и Борька увидел, как пистолет упал на кусок льда. Упал – и так и остался лежать. Еще вспышка света, и ствола там не оказалось. Только половина недоеденной сдобы мокла под ливнем. А был ли ствол вообще? Разве мог он так быстро соскользнуть? Банально все как-то. Ранняя весна… Громы и молнии…

Наутро были разменяны все баксы, какие были в наличии, до последнего цента. Вместо зеленых внушительных бумажек чемоданчик наполнили хаотичные российские тысячи. Борька пошел в ближайшую булочную и накупил всякого бакалейного. На все. По полной программе.
- Как, молодой человек, на все?
- Да тетенька, на все, и рогаликов тех, и колечек.
- А куда ж ты это все?
- Пожалуйста, на все.
- Вы не ошибаетесь, молодой человек?
- Свердловские булочки у вас почем?
- По… восемь…
- Сто штук, пожалуйста…
- Но у нас всего десять…
- Закажите, пусть привезут…
- Вам тут не Америка… молодой… человек…
- Ах, ну да…..

Он пошел в хлебный рядом, а потом еще в гипермаркет. Три огромных мешка за спиной – не поднять. Подкатил бомбила, предложил отвезти.
- Свиней разводишь?
- Развожу… орангутангов…. Или они меня…
- Что, что?
- Отвезите меня…
- Куда везти?
- Отвезите….
- Дорогу покажешь…
- Покажу.
- Сюда?
- Да… или… вот туда.
- А теперь поворот?
- Нет, сюда, а потом поворот через метров 200.
- Сейчас как?
- Туда.
- Там знак.
- В объезд.
-Там тупик.
- Значит, назад.

Борька ужаснулся – денег-то у него не осталось. Живот скрутило сильнее, подкатила тошнота и застряла в горле. Ему бы найти какую-нибудь стену, кирпичную, повыше, так, чтобы до самого неба. Высокую крепкую кирпичную стену, мощную, массивную выше кремлевской, да толще. Слава Богу, в кармане завалялась зеленая десятка. «Прости, командир… Нет, не так… Простите, пожалуйста, больше ничего нет», - испугался Борис. Командир побазарил, схватил пару сладких рогаликов из мешка и укатил восвояси, оставив голодного Бориса перед утренней трапезой. Борька же стал хватать рогалики и швырять, швырять. Баранки были похожи на трассирующие пули, разрываясь о препятствие, разлетались на мелкие кусочки. Борька уставал, стряхивал руку – а потом снова и снова разбрасывал булки и пирожные, наблюдая за кулинарной вакханалией. Через час с небольшим мешки опустели. Вокруг, как после боя на картине художника. Только вместо трупов ошметки былого бакалейного великолепия.

Удачный гешефт – продать коржик за рубль. Купил за гривенник – навар в десять раз больше. Борька не выдержал, раскололся, и все рассказал Таньке. Он сидел на краю дивана, будто стараясь не занимать лишнего пространства, едва шевеля губами: «Ты будешь презирать меня, я знаю. Ты возненавидь меня, я отстой, я галимое чмо, ну, да. Один раз ты ушла от меня, и у тебя есть все основания сделать это сейчас». Таня долго молчала, нервно щелкая костяшками пальцев. «Так ты убил его, правда?», - спросила девушка, выждав долгую паузу. - «Я убил его. В упор. Двумя выстрелами. Нет, тремя. Я прикончил эту мразь. Теперь все будет хорошо. Даже если ты уйдешь. Я убил его в себе». «Это мне понятно, но того, реального, ты тоже убрал?» - казалось, Танька верит во весь этот бред. «И реального, Тань, и реального. Я даже видел труп. Но я больше никогда туда не поеду», - Борька откинулся на спину, и, несмотря на сильный свет люстры, бьющий прямо в глаза, уснул тихо и безмятежно. Первый раз за двадцать с лишком лет. Первый раз за жизнь. Хеппи нет – хеппи энд. А на том свете будет видно. сильный свет люстры, бьющий прямо в глаза, уснул тихо и безмятежно. Первый раз за двадцать с лишком лет. Первый раз за жизнь. Хеппи нет – хеппи энд. А на том свете будет видно.
 

Написать отзыв:

Ваше имя:
Ваш e-mail:
Пожалуйста, пишите тему Вашего отзыва.
Я буду благодарен Вам за конструктивную критику и добрые пожелания. Указывать имя и электронную почту обязательно. Ваш отзыв из Архива размещается в модерируемой Книге отзывов автоматически
 

Для защиты от спама введите комбинацию, изображенную на картинке:


 
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.
SpyLOG Рейтинг@Mail.ru
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.