Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт. Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Дмитрий Выхин. Официальный сайт.
Мини-блог | Главная | Читать | Отзывы | Песни | Промо-акция  
 

Две смерти на троих (повесть). Часть первая

(по мотивам старой легенды)
Часть первая.

- Одна гадкая старушенция нагадала, что я умру накануне свадьбы. Но вот он, канун свадьбы, и я жива-живехонька. Слышишь, Додя мой любимый? Я жива! И так будет всегда-а-а-а! – Айелет запорхала в радостном танце, как бабочка: широко распахнув руки навстречу солнцу. Солнце клонилось к закату, но, словно в ответ девушке, не собирало свои лучи за горизонт, а наоборот, разметало их по небу.
- Ты умрешь накануне свадьбы? Что глупость ты мелешь? – Давид всерьез встревожился и побежал вслед за танцующей девушкой. – Айелет, выброси сейчас же из головы эту ересь, выброси, и не вспоминай больше никогда!
- Я так рада, я так счастлива! Ну, давай же, давай кружиться вместе, возьми меня за руки, - закричала девушка. Давид бежал вслед за своей любимой. – Давид, не отпускай меня!
- Я никогда не отпущу тебя, слышишь, никогда! – юноша был полон нежного трепета. Он держал девушку за кончики длинных тонких пальцев, ощущая сладостное влечение к любимой. Это были пальцы арфистки, о, как они волновали его, как ему хотелось большего!
- Посмотри на это предзакатное небо, видишь на нем золотую звезду? Неужели не видишь? Это Звезда Адама и Евы, я родилась под этой звездой. Это странная звезда, ее появление непредсказуемо, но она вершит мою судьбу.
- Я ничего не слышал об этой звезде. Посмотри внимательно: это просто закатный блик на небосводе! Сейчас солнце опустится еще ниже, и блик исчезнет!
- О, гляди, солнце уже садится, но звезда никуда не пропадает! – не унималась Айелет. – Она ведет меня за собой!
- Но почему она так называется? – в душе юноши колыхнулась тревога, но он старался сохранить шутливый тон.
- Потому, что она зародилась в тот день и в тот час, когда Адам и Ева познали сладость греха. Мы с этой звездой небесные сестры и, значит, я не имею права быть с мужчиной. – Айелет вдруг остановилась, и стала каменно бледной.

Ее голос зазвучал пронзительно звонко и эхом растаял в небесах. Слова переливались как прекрасная мелодия, будто прозрачный ветерок играл хрустальными колокольчиками: «Не перечь мне, милый! Впрочем, ты же знаешь, как я люблю тебя!» За спиной у Айелет распахнулись два крыла, и она полетела над тропинкой подобно ангелу. Давид побежал следом. Вдруг маленький камешек попал ему под подошву. Юноша споткнулся, едва не упал, но усилием воли устоял на ногах.

Они обнялись, но их соединил не поцелуй, а пристальный взгляд. Вдруг Айелет пошатнувшись, стала медленно оседать, но юноша удержал ее. Это произошло настолько неожиданно, что хватило бы неосторожного движения, и оба они точно сорвались бы в пропасть. Его дыхание сбилось, стало аритмичным, тяжелым, и он сам чуть не потерял сознание. Слава Богу, рядом оказался большой валун. Давид напрягся изо всех сил, и потянулся к этому камню, нежно удерживая спутницу, белую как полотно, едва хранящую жизнь. Закат внезапно стал пурпурным, и ее щеки показались ему налитыми бордовой кровью, тени заиграли на лице девушки, наполняя душу юноши смешанным чувством любви и страха.

Она была невероятно прекрасна, его Айелет, статная шатенка с прямой упругой спиной. Загорелая, но не смуглая, девушка была совершенно не похожа на восточную красавицу: черты лица выдавали, если не дочь, то внучку северных народов. Глаза, ее огромные глаза, были в тон прозрачному небу в погожий день. Она была такая одна, наверное, одна на всем белом свете, и отличалась от своих товарок - смуглых, кареглазых, поджарых. Прекрасная Айелет смотрелась чужестранкой, но была из его народа, это он точно знал.

Он познал с ней почти все – и любовь, и тоску, и гнев, и милость. Он вдохновлялся ее смехом, мучился, когда она плакала, ночевал у ворот ее дома, когда она хворала. Постигая сущность любимой всем естеством, юноша научился распознавать настроение, и каждую перемену в нем старался предугадать, чтобы не произнести лишней фразы, слова, звука, вовремя замолкая, поскольку научился слушать мысли возлюбленной. Ее присутствие рядом стало для него истинным наслаждением. Аромат благовоний и тепло дыхания – вот та близость, которую ему даровала судьба. Он с трепетом и волнением ждал главного: постижения любимой как женщины, но законы их народа были неумолимы. А она думала – как подобает настоящей средиземноморчанке. Думала, чтобы однажды дать свое согласие – тому, кто познал в ней все, кроме женской сути. Неделю Давид не мог ни есть, ни спать, ни учиться, ни работать – даже молитвы не давались ему. Зато потом радости не было предела.

Она впервые оказалась в его объятиях – абсолютно беззащитная и такая желанная. Она была недвижима, только скорбный румянец горел на щеках. Печальная полуулыбка не портила лица, но лицо ее казалось ему омраченным скорбью. Давид прижимал девушку к себе – не в силах пошевелиться и, наверное, тысячи закатов и тысячи рассветов мог бы переждать в такой позе, если бы девушка не очнулась, не зашевелилась и не открыла глаз. Мрачная гримаса исчезла, и выстраданная улыбка, обнажающая белые сахарные зубы, на минуту посетила ее лицо.
- Прости, у меня просто закружилась голова, воздух сегодня такой замечательный, пронзительно свежий, пьянящий, как крепкое вино, - прошептала Айелет. Ее зрачки неестественно увеличились в размерах, и впились в Давида, который за этот взгляд едва не поплатился рассудком.
- Милая, ты меня напугала, сколько же я пережил за эти минуты, - пренебрегая всеми правилами приличия, Давид принялся целовать возлюбленную, соскальзывая с губ ниже, на подбородок, на шею, на плечи.
- У меня просто закружилась… голова, ничего страшного, помоги мне, Давид, я поднимусь, - Айелет ладонью осторожно отстранила губы возлюбленного, и попыталась привстать. – И сколько же я так пролежала? Мне кажется, целую вечность!
- Мне надо было ослабить шнурки на твоем платье, но я не мог пошевелиться, боясь уронить тебя, - Давид впился пальцами в талию невесты.
- Ничего, любимый, я дышу полной грудью, мне хорошо, ты все сделал верно, и не нарушил правил.

Давиду показалось, что на щеки девушки как будто вернулся румянец, а болезненные траурные тени почти исчезли. Внезапно образ ее исказился, да так, что юноша в первый раз за время знакомства с Айелет засомневался в ее красоте: девушка превратилась в жуткую старухообразную мумию. Эта мумия лежала у него на руках, источая холод, режущий ладони и пальцы рук. Лишь когда закат ушел из Салима и забрал с собой рдяные краски, которые контрастировали с наступающей темнотой, когда на город легла светлая вечерняя пелена, прежний облик возлюбленной вернулся, успокоив и угомонив его страх. Он сжимал в объятиях прежнюю Айелет, пахнущую городом жасминов, цикламенов и роз.

Город Салим, зажигающий ночные огни на соседнем холме, звал обратно, в теплый белокаменный уют, но уходить с бережка маленькой речки, которую предки назвали Кедрон, не хотелось. В этих южных краях темнеет быстро – но только не сегодня. Ночь будто не торопилась зачехлить небосвод и одеть черную паранджу. Это было очень странно, вечер был словно не от мира сего, и молодые продолжали говорить не о чем в предвкушении завтрашней свадьбы. Простая никчемная болтовня, перемешанная с планами на будущее. А ведь и правда, все уже готово: куплено роскошное белое платье из заморского льна, у лучшего городского портного пошит ладный костюм – и сюртук, и жилет, и брюки, а у лучшего башмачника с улицы Короля Георга куплены строгие черные туфли с модными пряжками.

Меню, какое составлено меню! Шук, этот бурлящий, гогочущий, пульсирующий восточный базар, работал всю неделю только для молодых, для предстоящей свадьбы. Еще бы, самая красивая пара Салима соединяет сердца! Торговцы с торговками, забыв о времени, допоздна засиживались за прилавками: самое свежее мясо, самая крупная живая рыба, куры величиной с индюков. О фруктах и овощах речи нет – само собой разумеется! Даже апельсины, такие привычные в этих краях, что к вечеру их отдают почти за так, всю неделю были особенные, сочные, налитые живительным нектаром, с упругой тонкой кожурой! Что за тхина, какой хумус, а зелень! Это сказка, а не зелень! Жгучий схуг, наверное, самого Господа Бога, да не будет упомянуто всуе Его имя, прошибет до слез! Лучшие пекари Салима, сменяя друг друга, беспрерывно пекли непревзойденную выпечку: одни пышные булки с кунжутом и маком до чего свежи, до чего аппетитны! А вот вино – ароматнейшее виноградное вино – из собственных запасов. Не было ничего лучше в Салиме, чем домашнее вино, которое делал собственноручно отец невесты!

Стало прохладно, если не сказать, зябко. Они пошли нога в ногу, весело смеясь неловким падениям, пока не вышли, наконец, на городские улицы, уже погрузившиеся в ночной сон. Впереди у него пятница, шестой день недели, день их свадьбы, а дальше шаббат. Город устал за неделю, и только молодых ждал праздник. Наконец они оказались на центральной Яфской улице. Шли медленно, долго, не видя друг друга в темноте, но ощущая дыхание друг друга. Айелет была, как и прежде, возбужденная, живая, лишь временами тяжелый выдох омрачал сознание Давида. Наконец они оказались у особняка с колоннами – дома, в котором жила девушка, ее родового гнезда. Сад, посаженный еще прадедом девушки, благоухал белоснежным жасмином, жимолостью и вишней. Деревья росли, как заблагорассудится, но при этом он не казался диким. Все здесь было готово к завтрашнему торжеству – в отблеске огней из окон и света луны молодому человеку предстали длинные ряды столов, на которые уже были накрыты накрахмаленные скатерти. Резные колонны дома изобильно украсили свежими розами и разноцветными лентами, а в углу поставили роскошный свадебный шатер-хупу. Бархатный, расшитый золотыми нитями, он выглядел по-царски. Да и невеста, она во истину должна стать божественной: красивая, как египетская царица, стройная и статная как горная козочка, и сладкоголосая, как соловей.

Они прощались на исходе ночи, когда погасли последние окна, и, кажется, даже задремала луна. Затихли насекомые – по-видимому, и они решили побаловать себя коротким сном. Молодые стояли молча, не в силах разнять рукопожатия.
- Предсказание не сбылось, ведь, правда? - нарушая предрассветную тишину, произнес жених. Его знобило, и девушка почувствовала вибрацию его рук.
- Конечно, правда, это было легкое головокружение, не более, - ответила девушка еле слышно.
- Ты что-то скрываешь, но ты не должна молчать. Я знаю одно – нам нельзя расставаться, - судороги охватили пальцы юноши, и он был не в силах сдержать этих судорог.
- Давид, тебе не надо волноваться, все это было давно, когда тебя еще не было в моей судьбе, и потом, клянусь тебе, это чистой воды вымысел, мой вымысел. Сегодня многое изменилось в моей жизни, я теперь другая Айелет, - девушка прикоснулась губами к его губам, и долго не отпускала из объятий. – Но я с тобой, и причины для беспокойства нет.
- Ты поцеловала меня вопреки всем канонам – пусть же Господь не придет от этого в бешенство! Но пусть он видит: я не могу тебя отпустить, мне кажется, так я потеряю тебя навсегда. Мы не должны расставаться ни на мгновение, - настаивал жених, и виски его пульсировали от безумия.
- Но ты же понимаешь, что это невозможно. Всего несколько часов, Давид, несколько часов, и мы снова будем вместе. Ты приедешь на тройке белогривых лошадей, красивый, разодетый, с большим белым букетом. Нас обвенчают, и тогда мы никогда не расстанемся. Или ты передумал жениться? – голос собеседницы был настолько умиротворяющим, что Давид на минуту почувствовать напрасность опасений.
- Но ведь… мне правда показалось, что ты умерла, как похолодели твои руки, как побелело твое лицо, там, у реки. И ты мне ничего не говоришь о том, кто оговорил тебя, значит, ты что-то скрываешь, а для чего? Ты с ним заодно? Возможно, это бы все объяснило, - Давид все ближе обнимал свою невесту, не в силах оторваться от горячего дыхания.
- Я жива, ты же чувствуешь мое тепло, прошу тебя, уже поздно… рано… иди, а то я рассержусь! – засмеялась Айелет, и Давид, не видя, но, чувствуя душой ее улыбку, захохотал вместе с девушкой. – Ну, вот видишь, как хорошо, что ты понял меня, и она смахнула слезу со щеки юноши.
- Так говоришь, на тройке белогривых лошадей?
- Это не важно, это совсем не важно, важно лишь, что скоро небеса повенчают нас!

Они редко говорили друг другу о любви – но они ее творили. Каждый день, каждое мгновение этого года со дня их случайной встречи. Они расходились на ночь, но присутствие друг друга чувствовали ежесекундно. Расставаясь в будничной суете, они чувствовали руки и дыхание друг друга, и это помогало жить, а порой, и выживать. Все, что желают молодоженам на свадьбе, у них уже было, а слова любви – так что же, это всегда можно наверстать. Но вот именно в этот момент Давид вспомнил, что ни разу не говорил своей возлюбленной заветное заклинание, ни разу не произносил эти три слова, секретные для других, как пароль, и не слышал отзыва.
- Айелет, ты меня любишь? – неожиданно для себя прошептал Давид.
- А ты меня? – считая ответ как само собой разумеющееся, переспросила Айелет.
- Ты не ответила, - сказал парень.
- И ты тоже, - засмеялась девушка.
- Не играй со мной, прошу тебя, ну скажи, да? – Давид обнял невесту, и на какое то мгновение почувствовал, что обнимает холодный пустой воздух. – Я люблю тебя, я редко говорил тебе об этом, но я люблю с первой минуты, с первого мгновения. Каждую твою черточку я люблю, и никогда не выкину из своего сердца, покуда буду жив.
- И я люблю тебя с первой минуты, с первого мгновения. И я тоже каждую твою черточку буду любить, пока буду жива на этом свете, - эхом повторила девушка. Не волнуйся, все очень хорошо, всего несколько часов, и я буду твоя навсегда.

Голос ее звучал упругим эхом над Рехов Яффо, Яффской улицей, над прилегающими улочками и тупиками, над улицей Короля Георга, над суровой стеной Старого города. Давиду показалось, будто он говорит сам с собой, что невеста внезапно исчезла, растворилась в белоснежном цветении жасмина. Лишь дальний звук колоколов заставил его очнуться от внезапного беспамятства. Он шел через весь город, а ему мерещилось, что вся планета у него под ногами, и он парит над ней, над всем миром, летит куда-то далеко. Измученный, с натертыми в кровь стопами, он, упав в кровать, погрузился в бестолковый тревожный сон, а проснулся с тупой головной болью.

+++++++++++

Прозрачное утро не было похоже на все остальные утра – Давид усиленно пытался вспомнить вчерашнюю прогулку с Айелет, но воспоминания упорно не давались. Он выскочил во двор, чтобы набрать воды – и в холодных струях он ясно увидел образ бледной невесты. Металлическое ведро выпало у него из рук. Случилось невероятное: в этом небольшом ведре оказалось невероятное количество воды. Леденящий кровь водопад окатил юношу с головы до ног. Но он почувствовал не холод, а металлическую лязгающую тоску. Безобразно выругавшись, он наспех надел первую попавшуюся сорочку, а на нее новые брюки и сюртук, которые весели на плечиках рядом с кроватью. Следом он услышал невнятный голос отца, но не обернулся, а бросился прочь в свадебных туфлях на босу ногу.

В небе перемешалась музыка колоколов и зычно-протяжное пение муэдзина на свече минарета. Давид долго бежал по глухим тупикам, пока наконец-то не оказался у ворот Старого города. Там он забрался в глухой каменный мешок и горько заплакал. Странно, но слезы очищали его и облегчали его сущность. Душа посвежела, и юноша остановился лишь тогда, когда первые яркие лучи нового дня лизнули город сухим горячим языком, и он жутко захотел пить. Вокруг замельтешил народ, и образовалась толпа, в которой смешались интонации: от удивления до презрения. Давид готов был провалиться сквозь землю, чтобы снова очутиться в родительском доме, куда предстояло привести свою любимую. Он вытер слезы грязными руками - мокрый коричневый песок остался на щеках. Песок попал в глаза, вызвав резкое жжение.

Время бежало к полудню, а Давид был все еще очень далеко от дома – значит, свадьбе не бывать.
- Милый, единственный, ты в чем-то сомневаешься? Всего один шаг, - Айелет взяла его за руку и подвела к роскошному шатру-хупе, стоявшему посреди двора ее дома.
- Айелет, я не верю, я ничего не понимаю, вчера не ты ли сказала, что… ты умрешь накануне свадьбы, но ты жива? Предсказание не сбылось? Злой рок обманул нас? – Давид обернулся к своей возлюбленной, не в силах оторвать глаз от прекрасного лица, замершего в молчаливой едва заметной улыбке.
- Ты, ты, ты не дал мне умереть, а потому я теперь живая для тебя, живая навсегда, и я никогда тебя не покину, - шептала невеста, крепко держа жениха за запястье. Только прикосновение ее было не горячим, а мертвенно холодным.
- Что мне теперь делать? Я ушел из дома, который стал мне ненавистен. Жизнь мне опостылеет без тебя, ибо смысла без любви мне нет, - Давид смотрел в прозрачное голубое небо и провожал в бесконечность невесомые облака.
- У нас хатуна, свадьба, пусть все остается, как задумано. Смотри, столы накрыты, гости прибывают. Сейчас придет раввин поженить нас, - взмолилась Айелет. – Играй в эту игру, не подавай вида, мы сегодня вершим этот карнавал!

Давид очнулся от бреда лишь тогда, когда кучер, гнавший экипаж, в котором сидел он со своим другом-сватом, резко не осадил лошадей у порога дома невесты. За воротами в тени развесистого лимонного дерева квартет кляйзмеров-музыкантов тихо, будто разминаясь или настраивая инструменты, наигрывал веселый фрейлехс. Гости стихийной кавалькадой запрудили улицу и ни один посторонний не то, что проехать, а пройти мимо никак не мог. Колонны каменного особняка были празднично и немного навязчиво увиты цветами и лентами. В глубине двора под хупой, на мягких подушках царственно восседала невеста. Легкий ветер колыхал фату и складки белоснежного одеяния. Гости сразу обратили внимание на жениха, как он статен, хорош собою, гладко выбрит, а какая на нем дорогая кипа тонкого шитья, и покрой сюртука с иголочки, пошитый так, что безупречен самый невидимый шов. Странно подумать, ведь еще час назад Давид был просто невменяем и не находил себе места в предшаббатнем Салиме. Родители невесты и отец жениха о чем-то нервно спорили, постоянно поглядывая на часы.

Отец невесты, солидный мужчина с толстым покатым животом, красной шеей и толстыми пальцами, типичный средней руки банкир, нервно крутил головой, судорожно улыбался, и картинно здоровался с гостями. Глаза его были недвижимы и непроницаемы, словно закрыты от внешнего мира ледяным экраном. Он практически не общался с гостями, да и все поздравления сводил на «нет», обрывая поток пожеланий резким «о, да, конечно». Изредка медлительным жестом, будто в полусне, он приглашал гостей проходить к столу. А на столе на больших серебряных блюдах были разложены маленькие канапе, заморские фрукты и серебряные кувшины с вином. Однако молчаливость хозяина гостей вроде бы не смущала, и вскоре подносы оказались почти пустыми – лишь несколько корок да косточек, которые быстро убрала прислуга. Мать Айелет была одета ярко, но безвкусно, и даже небрежно, будто торопясь. Глаза ее были красными, а тонкие очки, съехавшие на переносицу, старили эту еще вполне молодую женщину: она проплакала всю ночь, но так не плачут от счастья, но от горя.

Наконец подоспел раввин, плотный старик невысокого роста, слегка прихрамывающий: временами на одну, временами на другую ногу. В голосе ребе проскальзывала характерная хрипотца – у всех, кто бы с ним не пообщался, эта хрипотца непременно вызывала ассоциации с сахаром-рафинадом. Любой в маленькой синагоге на окраине Салима непременно так бы и сказал, мол, да, с сахаром-рафинадом. Естественно, а как же, ведь у него была окладистая седая борода, длинные вьющиеся до подбородка пейсы и огромные мягкие усы – вот почти весь портрет Ребе Ицхака. И еще штраймл, незабываемый штраймл – большое разухабистое колесо с пушистым мехом. Это был драгоценный мех, подарок! Только владелец самого большой штраймла в Салиме мог так долго здороваться со всеми присутствующими, рьяно хватаясь влажными морщинистыми руками за протянутые ладони. Временами он снимал с головы колесо и нервно почесывал затылок. Одного Ребе не прекращал ни на долю секунды, а именно улыбаться изо всех сил: казалось, скулы вот-вот лопнут от напряжения. Улыбка его была так заразительна, что даже непроницаемый отец Айелет на миг подтаял в ухмылке.

Давид, доселе сторонившийся действа, будто был не причастен к нему, приклеился к старику, и уже не отходил. Давид мучительно вспоминал, что же такое случилось вчера, и не мог вспомнить. Утреннее перемещение по городу тем больше выпало из головы – только запылившийся свадебный сюртук не давал покоя. После утра сюртук успели идеально вычистить – и все же юноше мерещилось, что он весь в пыли. Давид отвлекся на бурную беседу будущего тестя и раввина, точнее, мимической игрой лиц обоих, и на минуту позабыл про Айелет. Господи, как он мог! Она восседала как царица, прикрыв лицо фатой, гордая, и недвижимая. И вот Давид приблизился к ней, и ощутил режущий холод – точь-в-точь, как накануне, когда Айелет упала в его объятия.

(Конец первой части. Продолжение >>>).

 

Написать отзыв:

Ваше имя:
Ваш e-mail:
Пожалуйста, пишите тему Вашего отзыва.
Я буду благодарен Вам за конструктивную критику и добрые пожелания. Указывать имя и электронную почту обязательно. Ваш отзыв из Архива размещается в модерируемой Книге отзывов автоматически
 

Для защиты от спама введите комбинацию, изображенную на картинке:


 
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.
SpyLOG Рейтинг@Mail.ru
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.
Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина. Wordmaker. Вордмейкер - словотворец. Официальный сайт Дмитрия Выхина.